Глава 24. Шакал!

Вадим

Внутри здание клиники оказалось лишь ненамного привлекательнее фасада.

Небольшой холл устлан линолеумом под ногами, стены цвета увядшей соломы. Когда-то этот оттенок, вероятно, должен был навевать мысли об уюте и тепле, но сейчас только подчёркивал запущенность помещения. У стойки регистратуры сидела женщина средних лет, её пальцы выстукивали что-то на клавиатуре старого компьютера, и она даже не подняла головы, когда мы вошли.

Справа коридор тянулся вглубь здания, оттуда доносились детские голоса вперемешку с ритмичной музыкой. Света уже увезла Мишу в коридор, мальчишеский голос эхом донёсся издалека, радостное приветствие кому-то.

Лера направилась к стойке регистратуры, её спина была напряжена так, словно она несла на плечах невидимый груз. Регистратор наконец оторвалась от монитора.

— Добрый день. Мы к доктору Романову.

Женщина кивнула, не особо вникая в происходящее, и пробежалась глазами по экрану.

— Да-да, Валерия, помню, доктор ожидает вас.

Мы двинулись по коридору, Лера шла чуть впереди, мне написывал секретарь про какую-то внеплановую проверку, на которую меня очень ждут.

Второй этаж утонул в тишине, если не считать монотонного гула вентиляции где-то в недрах строения. Дверь с табличкой "Романов И.В. Невролог, специалист по восстановительной терапии" была закрыта.

Лера постучала и замерла в ожидании. Изнутри донеслось приглашение войти.

Она толкнула дверь и шагнула в кабинет первой, я задержался на пороге, пропуская её вперёд. И то, что открылось моему взору, заставило сжать зубы.

За столом у окна поднимался мужчина лет пятидесяти пяти, полноватый, с поредевшими волосами и очками в тонкой металлической оправе. Романов. Но дело было не в нём самом, а в том, как он смотрел на Леру. Его лицо расплылось в улыбке, которая показалась мне излишне фамильярной, и он обогнул стол, направляясь к ней с распростёртыми объятиями.

— Валерия! Как же давно вы не были лично у меня! Я соскучился, милая моя!

Он обнял её за плечи, прижимая к себе, по моим венам разлился холод. Лера вся сжалась, её тело напряглось в его объятиях, она попыталась отстраниться, явнотне желая грубить, но дискомфорт читался в каждой линии её позы.

Романов же, похоже, не замечал или предпочитал не замечать её реакции, продолжая держать руку у неё на талии даже после того, как она попыталась отступить.

Мужчина, которому позволено прикасаться к женщине, должен заслужить это право. А тот, кто берёт это без спроса, не мужчина вовсе. Так растили меня и по таким законам я и жил.

Я прищурился, разглядывая сцену перед собой, ощущая непривычное свербящее чувство внутри. Ревность. Я ревновал. Ревновал её к этому типу в белом халате, который позволял себе касаться моей женщины так, будто имел на это право.

Моей.

Слово непоколебимо прозвучало в голове. Лера была моей женщиной. Может, она ещё не знала этого точно, может, между нами не было официальных обязательств, но для меня вопрос решён уже давно. С того момента, как я увидел её в клубе, а потом — обнимающую сына и готовую на всё ради него.

Я шагнул в кабинет, и Романов наконец заметил меня. Его руки упали с Лериных плеч, он отступил на шаг, изображая профессиональную сдержанность, но было уже поздно.

Я всё видел.

— А это... — Лера обернулась ко мне и замешкалась, в её глазах плескалась растерянность. Она не знала, как меня представить, и эта неопределённость больно резанула меня.

— Вадим Дамирович, — я протянул руку Романову, отсекая его попытки открыть рот и разобраться в ситуации. — Я мужчина Валерии.

Романов замер с протянутой рукой, его пальцы неуверенно пожали мою ладонь, поморшившись от силы моего хвата.

— Мужчина? — он переводил взгляд с меня на Леру и обратно. — То есть... друг семьи?

Я усмехнулся, не выпуская его руки и смотря ему в глаза.

— Нет. Я. Её. Мужчина.

Лера опустила глаза рядом, она явно была смущена подобным заявлением, но я не отвёл взгляда от Романова. Пусть знает. Пусть запомнит, что у этой женщины теперь есть тот, кто будет стоять рядом с ней. Кто защитит её от любых поползновений.

Романов сглотнул, таки выдернул руку из моей и отступил ещё на шаг, натужно улыбаясь.

— Да, конечно, понимаю. Присаживайтесь, пожалуйста. — Он указал на два стула перед столом, сам торопливо вернулся за свой барьер.

Я подошёл к Лере, положил ладонь ей на поясницу и подвёл к стулу, помогая сесть. Она опустилась на сиденье, бросив на меня благодарный взгляд. Вот так, девочка, только не бойся говорить мне о том, что тебя волнует. Так я смогу защитить тебя заранее, а не тогда, когда неприятное уже произойдет с тобой.

Я устроился рядом с Лерой, положив руку на спинку её стула так, чтобы Романов не мог не заметить этого жеста.

В моей культуре есть понятия, которые русский язык передаёт неточно. "Намус" — это не просто “честь”. Это ответственность и долг мужчины за тех, кого он взял под свою защиту. Это готовность стоять между своей семьёй и любой угрозой. Это линия, которую никто не смеет переступать.

Лера стала моей ответственностью в ту секунду, когда я решил не просто помочь ей, а взять на себя её боль. И любой, кто посмеет прикоснуться к ней без уважения, столкнётся… со мной.

Романов откашлялся, раскрывая папку на столе, его пальцы перебирали листы с подозрительной нервозностью.

— Итак, Валерия, результаты последних обследований Михаила наконец пришли. МРТ поясничного отдела, анализы крови, электромиография. Всё здесь.

Лера подалась вперёд.

— И? Есть улучшения? Динамика положительная?

Романов замялся. Снял очки, достал из кармана халата салфетку и принялся протирать стёкла с преувеличенной тщательностью, явно выигрывая время.

— Динамика стабильная. То есть ухудшений нет, но и значительного прогресса тоже не наблюдается. — Он надел очки обратно, избегая прямого взгляда. — Как я объяснял вам три года назад, когда вы впервые обратились после выписки из областной больницы, в случае Михаила главное сосредоточиться на регулярных занятиях. ЛФК, физиотерапия. Мы продолжаем назначенный курс, и...

Я нахмурился.

— Доктор, — перебил его, и Романов вздрогнул, переключая внимание на меня. — Позвольте уточнить. Вы сказали "стабильная динамика". Это означает, что состояние Михаила остаётся неизменным уже три года? С момента, когда он начал лечение в вашей клинике?

Моя интонация оставалась ровной, но я не стал скрывать то, что сказанное мне… очень не понравилось. Романов заёрзал на стуле, руки его вернулись к очкам, снимая и надевая их снова.

— Ну, понимаете, в таких случаях восстановление протекает крайне медленно. Иногда процесс растягивается на годы. Нижняя параплегия вялого типа требует терпения. Главная задача не допустить атрофии мышц, контрактур, прогрессирования...

— Понял, — я кивнул, скрестив руки на груди. — А какова вероятность того, что Михаил когда-либо сможет ходить? Назовите цифры. Приблизительно.

Лера резко развернулась ко мне. На её лице застыло потрясение и испуг. Уверен, этот вопрос она никогда не задавала вслух, боялась услышать правду, предпочитала жить надеждой, пусть и призрачной.

Романов снова начал возиться со своими очками, адамово яблоко дёрнулось.

— Это… сложный вопрос. Многое зависит от особенностей организма ребёнка, от степени повреждения, от...

— Доктор, — я наклонился вперёд, не позволяя ему уклониться от ответа. — Я задал конкретный вопрос о конкретном ребенке с конкретными результатами исследований, лежащими у вас на столе. Какова вероятность? Пятьдесят процентов? Тридцать? Десять? Или при текущем курсе лечения вы считаете восстановление невозможным?

Румянец залил щёки Романова, руки его задёргались над папкой, закрывая её.

— Я не могу дать точный прогноз без дополнительных исследований...

— Вадим Дамирович, — ладонь Леры легла мне на плечо, пальцы сжались. — Пожалуйста, не надо...

Я, не глядя, накрыл её ручку своей, переплетая пальцы, но взгляда от Романова не отвёл. Лере может казаться, что я груб. Но учуяв ложь в сторону своей семьи — самое меньшее, что ждет шакала — это грубость.

— Валерия, ты имеешь право знать правду, жаным. — Я позволил привычному уже для неё татарскому слову успокоить ее слух, так и есть, услышав его, Лера выдохнула и перевела взгляд на доктора. — Три года она платит деньги за лечение своего сына. Она заслуживает честного ответа о том, чего ей ожидать.

Романов откашлялся. Секунду помедлил, обменялся взглядом с Лерой, потом снова уставился на меня. В его глазах мелькнуло нечто, заставившее меня напрячься. Расчёт. Оценка. Он снова окинул меня взглядом, задержавшись на часах Патек Филипп, на запонках ручной работы, на туфлях Берлути.

— Вообще-то, — он наклонился вперёд, сложив руки на столе, — есть один вариант, о котором я упоминал Валерии ранее. Но, к сожалению, — он многозначительно и с укором посмотрел на Леру, — у неё не было возможности его использовать.

Лера непонимающе нахмурилась.

— О чём вы говорите? Вы никогда не упоминали никакого варианта!

— Упоминал, Валерия, упоминал, — Романов покачал головой с деланным сожалением. — Больше двух лет назад. Помните нашу беседу после первого МРТ? Я говорил о хирургической коррекции, но вы сказали, что это финансово невозможно, и мы решили остановиться на консервативной терапии.

Лерочка напряглась рядом со мной. Пальцы её побелели, сжимая мою руку. Она вся превратилась в натянутую тетиву.

— Я не помню этого разговора, — слова вылетели из нее хриплым шёпотом. — Вы говорили мне, что операция не нужна. Что в таком возрасте она может принести больше вреда, чем пользы! Что правильнее просто заниматься здесь, в клинике!

Я сощурился. Романов издал нервный смешок, разводя руками в жесте беспомощности.

— Наверное, произошло недопонимание. Я имел в виду, что экстренная операция, которую предлагали вам в государственной больнице сразу после инцидента, действительно не была показана в острый период. Хотя вы, — он её приторно пожурил, — ее сделали, чем усложнили нас курс. Но сейчас, спустя время, когда мы имеем полную клиническую картину, я вижу, что хирургическое лечение способно дать Михаилу реальный шанс!

Холод внутри меня превратился в лёд. Көчек [¹]!

Этот человек лгал. Лгал прямо в глаза женщине, которая доверяла ему три года. Менял свои слова, выставлял Леру виноватой, противоречил сам себе, и делал это с такой наглостью, что внутри у меня поднималась ярость.

— Опишите, какой именно вид хирургического вмешательства вы имеете в виду, — я все еще говорил ровно, но ощутимо жёстче.

— Это… сложная нейрохирургическая операция, — Романов заговорил быстрее, воодушевляясь собственными словами. — Декомпрессия спинного мозга, устранение компрессии нервных корешков, восстановление проводимости. Я провожу подобные вмешательства уже пятнадцать лет! Статистика успеха впечатляющая! Восемьдесят процентов пациентов после операции восстанавливают способность к ходьбе, хотя бы частично!

— Восемьдесят процентов, — я повторил цифру, позволяя ей повиснуть в воздухе. — И за три года вы ни разу не упомянули об этой операции Валерии. При таких… блестящих показателях успеха.

Пауза затянулась.

— Я упоминал, просто она, видимо, забыла...

— Я не забыла! — Лера вскочила со стула, тот скрипнул. Слёзы заблестели в её глазах. — Вы сказали мне, что операция не поможет! Что нужно просто продолжать занятия! Я отдала тогда вам последние деньги из накоплений на первый курс лечения, потому что ВЫ убедили меня в этом!

Романов тоже поднялся, его руки примирительно взметнулись вверх.

— Валерия, успокойтесь, прошу вас. Нельзя же истерить, если вы что-то сами забыли! Возможно, случилось недоразумение. Но сейчас у нас есть возможность всё исправить! Эта операция может помочь Михаилу. Я уверен! Судя по результатам последних обследований, сейчас лучшее время для вмешательства!

— Назовите её стоимость, — тихо произнес я, оба развернулись ко мне.

Лера нахмурилась. Романов облизал губы. В его глазах полыхнула голая и неприкрытая алчность.

Попался.

— Три миллиона рублей за саму операцию. Плюс предоперационная подготовка, послеоперационная реабилитация. В общей сложности около четырёх миллионов.

Лера ахнула, ладонь прижалась ко рту. Четыре миллиона. Сумма, недостижимая для неё за годы работы в том клубе, даже если бы она отдавала каждую заработанную копейку.

Я встал со стула, выпрямляясь во весь рост, и Романов отступил. Моя тень накрыла его стол, я смотрел на этого человека, позволяя ему увидеть в моих глазах всё, что я думаю о нём.

Потому что материться при даме было не в моих правилах.

— Позвольте мне обобщить, — я положил ладони на край его стола, наклоняясь вперёд. — Три года назад вы говорите Валерии, что операция не нужна. Она отдаёт вам последние деньги на консервативное лечение. За три года никакой положительной динамики. И вдруг сегодня, когда я прихожу вместе с ней, вы видите меня, и внезапно вспоминаете об операции стоимостью четыре миллиона рублей, которая якобы способна сотворить чудо. Я…. правильно понимаю последовательность?

Лицо Романова побелело, он отступил ещё на шаг, спиной упираясь в книжный шкаф.

— Я не... это не так... вы неправильно интерпретируете...

— Тогда объясните же мне, — я выпрямился, скрещивая руки на груди и возвышаясь над ним. — Что изменилось в состоянии Михаила за последние две недели? Что такого в результатах анализов вдруг сделало операцию необходимой, когда три года назад она была… противопоказана?

— Результаты показывают... — голос Романова задрожал.

— Покажите мне эти результаты, — я протянул руку.

Он испуганно заморгал. Пот выступил на лбу.

— П… простите?

— Покажите анализы, которые показывают изменения. Я не врач, но цифры читать умею, у меня три высших и кандидатская. Так покажите, что изменилось.

Романов сглотнул, метнулся к столу, по стеночке обходя меня, и открыл папку, пальцы его тряслись, перебирая листы.

— В… вот здесь, видите, показатели электромиографии...

— Покажите предыдущие результаты для сравнения, — я не отступал. — Те, что были полгода назад. Год назад. Три года назад. Хочу увидеть динамику собственными глазами.

Романов застыл. Паника билась в его взгляде.

— Они… в архиве. Мне понадобится время, чтобы...

Сука.

— Их не существует, — отрезал я, склоняя голову набок. — Или они покажут, что никаких изменений нет. Что вы просто решили воспользоваться тем фактом, что у Валерии появился кто-то способный заплатить.

— Это КЛЕВЕТА! — Романов побагровел, голос его фальшиво взмыл вверх. — Я врач с двадцатилетним стажем! Владелец этой клиники! Как вы смеете обвинять меня в...

— В чём? — я вновь уперся ладонями в столешницу, нависая над гнидой. — В том, что вы три года кормили Валерию пустыми обещаниями, получая от неё деньги за бесполезную терапию? В том, что специально не говорили об операции, зная, что у неё нет средств, зато у нее есть деньги на ежемесячные взносы на то, что не давало ребенку ничего, кроме траты времени? А теперь, когда видите, что она не одна, вы решили выжать максимум?

— Вадим Дамирович, — пальцы Леры вцепились в мой рукав. — Пожалуйста, давайте просто уйдём. Просто… уйдём отсюда.

Я опустил взгляд на неё. Слёзы текли по щекам, всё её тело билось в мелкой дрожи, она прижимала мою руку к своей груди, запрокинув голову, смотря на меня.

Моя нежная и хрупкая девочка.

Склонился и поцеловал ее в макушку.

— Мы забираем Мишу из клиники, — объявил я Романову, не отрывая взгляда от Леры. — И я лично найду ему настоящего врача. Такого, который будет лечить, а не наживаться на чужом горе. А потом мы проверим вашу лицензию, результаты лечения… и не дай Бог нам найти что-то, что укажет факт мошенничества и врачебной халатности по отношению к моему сыну. Лучше вам больше не попадаться мне на глаза. От греха.

Я отвернулся, обнимая Леру за плечи и направляя к двери.

— Вы пожалеете! — крик Романова догнал нас у порога. — Вы лишаете ребёнка единственного шанса! Я единственный, кто может ему помочь! Единственный!

Я остановился, обернувшись к нему через плечо.

— Нет, — ледяным тоном проговорил, пригвождая его к месту презрительным взглядом. — Вы единственный, кто использовал его несчастье для собственной выгоды. И теперь это закончилось.

Мы вышли. Лера тяжело дышала, отводя взгляд и заламывая руки. Но я притянул ее к себе, и тогда она заплакала, уткнувшись мне в грудь, я вёл её по коридору, спускался по лестнице, и в голове уже выстраивался план.

Лучшие врачи. Второе мнение, третье, пятое, десятое. Узнать правду о состоянии Миши. И если операция действительно необходима, провести её у хирургов лучшего уровня, которых я найду.

Потому что этот мальчик стал моим сыном, а его мать стала моей женщиной.

[Көчек¹ — щенок, шавка]