Глава 31. Прогорклая полынь

Вадим

Лера замерла, и её пальцы в моей руке похолодели. Она бросила на меня быстрый взгляд, полный застарелой боли.

Боли истории, которую она никогда никому не рассказывала, кроме врачей.

Я точно знал, что даже Лилит не в курсе ситуации.

Профессор ждал, сложив руки на стопке документов, его спокойствие странным образом давило на Леру. Она опустила голову, отчего светлые пряди упали на лицо, занавешивая его от посторонних глаз, словно ей непременно нужно было отгородиться, чтобы произнести вслух то, о чём она, уверен, до сих пор проживала во снах.

— Это произошло, когда... — она запнулась, кусая губу. — Мише был год и два месяца. Я тогда жила с мужем, Андреем, и он начал давить на меня. Говорил, что я не приношу пользы, что сижу дома и трачу его деньги, что я... никчёмная. Он требовал, чтобы я нашла работу, и я... я решила устроиться продавщицей в круглосуточный магазин. Моя подруга Ира работала там и сказала, что есть место в ночную смену. Я прошла собеседование, и меня взяли, но попросили выйти сразу.

Она судорожно вздохнула. Я видел, каких усилий ей стоит продолжать.

— У нас в квартире тогда шёл ремонт, Андрей сам его затеял и сам же бросил на середине. В коридоре стояла стремянка, она... Она была старая и расшатанная. Я сто раз просила его убрать её, но он только отмахивался. В ту ночь... в ту ночь я ушла на работу и оставила Мишу с ним. Это была моя первая смена. Я позвонила в два часа ночи, чтобы проверить, всё ли в порядке, но... он не ответил. Я подумала, что он спит, и... — Лера вся сжалась. Я положил ладонь ей на колено, и она тут же схватилась за неё ледяными руками. — Я не... Я не подумала ни о чем плохом. Я... Я продолжила работать! Я не подумала ни о чём плохом, я... я продолжила РАБОТАТЬ! — последние слова она почти выкрикнула. Потом помолчала, цепляясь за меня и тяжело дыша, и продолжила тише: — Но... Когда я вернулась утром... В коридоре валялась опрокинутая стремянка. Андрей спал в комнате, пьяный, а Миша... Миша лежал под стремянкой. Он плакал, но уже почти без звука, обессиленный, просто открывал ротик. Лестница... Она была старая и очень тяжелая, не легкие, как делают сейчас... Она упала на него. Она упала на моего мальчика, и он оказался в ловушке, один и беспощный, а его отец... Андрей не услышал его. Не услышал, как Миша плакал!

Лера смотрела прямо перед собой, слёзы текли по её щекам, но она монотонно продолжала, словно исповедуясь.

Сколько же боли вынесла эта женщина? Сколько боли прошел маленький Миша?

— Врачи потом сказали, что если бы ему оказали помощь сразу... — Дела всхлипнула, мотая головой, — если бы Андрей проснулся и вызвал скорую, а не продолжал спать... возможно, последствия были бы не такими тяжёлыми. Но он спал. Он спал, пока наш сын лежал под этой чёртовой стремянкой и не мог пошевелиться. А когда я пришла... было уже поздно. И если бы я вернулась, когда не дозвонилась, быть может...

Я закрыл глаза. Лера винит себя, не эту скотину, а себя...

Я сжал её ладошку, стремясь отогреть пальчики, испытывая внутри сразу весь спектр гнева и злости, какой не испытывал никогда в жизни. Расшатанная стремянка в коридоре, которую ублюдок не удосужился убрать положила начало беде в этой маленькой семье. Каждое слово Леры рикошетом пробивало мою выдержку.

Я думал о том, как Лера, совсем девчонка, ещё не видевшая жизни бывшая студентка... Как она пришла домой и обнаружила своего ребёнка парализованным.

Как она вызывала скорую, пока её муж без пробудки пьяно спал. Как сидела в больничном коридоре, пока врачи боролись за жизнь Миши, а рядом не было никого — ни матери, ни отца, ни подруги, ни... мужа, который должен был бы рвать на себе волосы от вины, но вместо этого видел десятый сон.

Как Лера потом таскала сына на руках, потому что коляски не было и денег на неё не было, а пособие по инвалидности — жалкие копейки.

Как она устроилась пешим курьером и ходила по восемь часов с ребёнком на руках, потому что оставить его было не с кем.

Как в итоге, достигнув отчаяния, пришла в стриптиз-клуб и впервые сняла перед незнакомыми мужиками одежду, потому что врач сказал: «Реабилитация возможна, но она стоит денег».

И как она платила деньги шарлатану Романову, который три года кормил её пустыми обещаниями.

Слёзы текли по бледным щекам Леры, но она их не вытирала, её взгляд был обращен куда-то внутрь себя, туда, где всё ещё лежал годовалый малыш под грудой металла.

Это была история о том, как один мужчина предал и уничтожил жизнь этой женщины и этого ребёнка. Нет... Мужчина, который не способен защитить свою семью, не имеет права называться мужчиной. Меня так воспитали, с этим я прожил, и это не изменится никогда.

Я положу жизнь на то, чтобы эта женщина больше никогда не знала ни страха, ни унижения. Стану для неё стеной, за которой можно укрыться от любой беды. Я подниму её сына — нашего сына — на ноги. И если для этого придётся перевернуть небо и землю, я переверну и небо, и землю.

— После этого, — продолжила моя девочка, справляясь с голосом, — была экстренная операция в областной больнице. Хирург сделал всё, что мог, но сказал, что нужна долгая реабилитация и наблюдение у специалиста. Он дал визитку Романова. А я... я... Я не знала, куда ещё идти. Не знала и...

Герасимов выслушал её до конца, не перебивая, и только когда Лера замолчала, кивнул и поправил очки. Он не выказывал ей осуждения, но и не показывал ей жалости.

Наверное, так было лучше, позже я сам успокою ее, я буду сцеловывать ее слезы, пока она не осознает, что во всем произошедшем нет ее вины.

А пока нам нужно только мнение профессионала.

— Валерия, я благодарен вам за эту откровенность, — доктор еще раз опустил взгляд в бумаги и снова поднял его на нас. — Теперь я понимаю полную картину. Позвольте мне озвучить то, что я вижу на сегодняшний день. Диагноз, поставленный вашему сыну четыре года назад, а именно нижняя параплегия вялого типа вследствие травматического повреждения спинного мозга на уровне L1-L2, — полностью подтверждается сегодняшними исследованиями. Хорошая новость заключается в том, что у Миши сохранена чувствительность на уровне травмы, он контролирует опорожнение, и поверьте мне, это очень, очень много. Это означает, что нервные корешки не были полностью разрушены и потенциал для работы сохраняется. Плохая же новость...

Профессор замолк, на мгновение встречаясь со мной взглядом. Я сжал зубы, предчувствуя беду.

— Плохая новость заключается в том, что то заключение, которое давал ваш предыдущий врач, о возможности полного восстановления ходьбы через операцию, оно не соответствует реальности. С вашим типом травмы восстановление до самостоятельной ходьбы было бы вероятно только... в случае проведения сложной нейрохирургической реконструкции в первые несколько дней, максимум — недель после инцидента. Сейчас, спустя четыре с половиной года...

Он замолчал, вздохнув, а Лера подалась вперёд, лода трясущиеся ладошки на стол.

— Что «сейчас»? — едва слышно произнесла она.

Доктор посмотрел на нее и четко произнес:

— Ныне восстановление до самостоятельной ходьбы не произойдёт. Миша... Миша никогда не сможет ходить.

Лера отшатнулась, вставая со стула. Я отчетливо видел, как гаснет свет в её глазах, словно кто-то задувает свечу, оставляя только темноту.

— Лера... — я попытался взять ее за ладошку, но она отдернула руку, словно обжегшись.

— Я... я... — она пошатнулась, не встречаясь со мной взглядом. — Мне... мне надо...

Лера замолкла, тяжело дыша, развернулась и вышла из кабинета, механически переставляя ноги, задевая плечом дверной косяк, натыкаясь на стул у стены. Дверь закрылась со щелчком, и мы остались вдвоём с профессором.

Я смотрел ей вслед, встал, но... обернулся и посмотрел на Герасимова.

— Есть ли варианты? Любые. Что можно сделать? Я хочу услышать всё — даже то, что кажется незначительным и нереальным. Деньги… не проблема.

Профессор посмотрел на меня поверх очков, понимание в его глазах было прогорклой полынью. Он видел перед собой мужчину, который только что смотрел, как сердце его женщины разрывается на части, и который не собирался сдаваться, но смотрел при этом так...

— Варианты есть всегда, — произнёс он, складывая руки на столе. — Я... не обещаю чуда. Но я обещаю сделать всё, что в моих силах и в силах современной медицины.

Он сделал паузу, поджал губы и добавил:

— Однако... ни один из этих вариантов не даст этой матери того, чего она хочет больше всего на свете: увидеть, как её сын встаёт и делает свои первые шаги. Вы должны быть готовы к тому, что ей понадобится время, чтобы принять эту... правду.

Я кивнул, принимая эти тяжелые как свинец, но честные слова, в отличие от лжи, которую продавал Романов.

— Благодарю вас, профессор. Мы вернёмся к вам через пару минут для обсуждения.

— Идите, — понимающе и скупо улыбнулся. — Я распоряжусь, чтобы Миша оставался в игровой ещё какое-то время. Найдите Валерию. И помните: правда — для вас это вовсе не конец. Просто это... начало другого пути.

Я вышел в коридор.

Есть такой неписаный закон: если очень сильно страдать, если быть хорошей матерью, если платить по счетам и верить до последнего — мир обязан выдать тебе чудо.

Это как сделка, которую никто не подписывал, но в которую все верят.

Моя девочка вложила в эту сделку четыре года жизни, свою молодость, каждую слезинку и свою чистоту и невинность, не физическую, но душевную, — она всё поставила на кон.

И теперь кассир в лице жизни говорит ей: «Извините, расчет не прошел».

И всё, никаких чудес нет. Дальше есть только то, что мы сделаем своими руками.

Герасимов сказал: «Это не конец, это начало другого пути». Легко говорить это, когда ты сидишь по ту сторону стола.

Но когда ты — мужчина, который должен найти свою женщину с погасшими глазами и подарить ей то, ради чего ей стоит жить дальше... слова перестают работать.

Я остановился, оглядываясь по сторонам. Леры нигде не было. Я прошёл мимо процедурных кабинетов, мимо регистратуры, заглянул в холл, кафетерий, — пусто. Сердце глухо ударяло где-то в горле, пока я методично прочёсывал этаж за этажом, и наконец, в боковом коридоре, который вёл к детской игровой зоне, я нашёл... её.

Лера сидела на полу в углу, забившись в пространство между стеной и большим фикусом в кадке, и обеими ладонями зажимала себе рот.

Её плечи тряслись, но из-под ладоней не вырывалось ни звука, только страшные в своем безмолвии рыдания, от которых всё её тело сотрясалось мелкой дрожью. Она пыталась сдержать крик, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел её сломленной, моя нежная девочка, которая привыкла нести на себе всё.

Я быстро преодолел оставшееся расстояние и опустился перед ней на корточки.

— Лера...

Она вздрогнула, поднимая на меня покрасневшие глаза. У меня сжало грудную клетку до глухих ударов опостылевшего сердца.

— Это я виновата, — прошептала Лера, слова рвались с её искусанных губ вместе с судорожными всхлипами. — Я должна была лучше стараться... я должна была найти другого врача... всё, что получил Миша тогда — это экстренная хирургия... и я думала, что этого хватит...

— Тш-ш-ш, — я обхватил её мокрые щеки ладонями. — Ну-ну, моя девочка. Ты сделала всё, что могла. Ты была одна с младенцем на руках, без денег, без помощи, с мужем, который тебя бросил и предал. Ты выживала каждый день. Ты отдала сыну всю себя — всю, без остатка. И то, что ты сейчас здесь — уже подвиг. Ты ни в чём не виновата. Слышишь меня, моя хорошая? Ни в чём, девочка.

Она мотала головой, слёзы текли по щекам, орошая мои пальцы. Но я не отпускал её лица, не давая отвернуться и спрятаться, хотя она все больше скукоживалась, словно котенок желая забиться в нору.

— Я должна была... я должна была...

Я сжал зубы, склонился и прижался лбом к ее лбу:

— Ты пошла к тому, кого тебе рекомендовали, рекомендовал врач, — жестко перебил её. — Ты не нейрохирург, Лера. Ты не могла знать, что Романов — шарлатан. Ты сделала единственное, что могла: доверилась специалисту, а он тебя обманул. Это не твоя вина. Это его вина, мы накажем его. И это вина того, кто даже не проснулся, когда его сын умирал под стремянкой. Ты — не виновата ни в чем.

Она замолчала, всё ещё всхлипывая, но уже не пытаясь возражать. Я вытер пальцами её слёзы и поцеловал в лоб.

— А теперь, — я приобнял её за талию, помогая встать, но продолжая придерживать, — встань, девочка. Я хочу тебе кое-что показать.

Она пошатывалась, ноги не держали её, и я подхватил её на руки и понёс по коридору к детской игровой. Лера не сопротивлялась, только уткнулась лицом мне в плечо и дышала часто и прерывисто, а её слёзы пропитывали ткань моей рубашки.

Игровая зона была отделена от коридора панорамным окном, большим, от пола до потолка. Я опустил Леру на пол прямо перед этим окном и развернул лицом к стеклу. Она замерла и протянула руку, прижимая ладонь к прозрачной поверхности.

Я видел то же, что видела она.

Миша сидел в своём кресле-коляске, а рядом с ним расположилась девочка лет шести с яркими косичками с протезом на одной ноге. Они играли в настольную игру, что-то с фишками и карточками, и Миша только что выиграл раунд.

Он смеялся, запрокинув голову, его щёки раскраснелись, а руки взлетели в победном жесте. Девочка тоже смеялась, ничуть не обиженная проигрышем, и потянулась к нему, чтобы дать «пять».

Мальчик, который прошёл через ад, через боль, страх, безразличие и предательство родного отца, сейчас улыбался и был счастлив просто потому, что выиграл в настольную игру у новой подружки.

— Посмотри на него, жаным, — я стоял за спиной Леры, положив ладони ей на плечи, прижимаясь щекой к её щеке. — Посмотри, Лера. У тебя замечательный мальчик. Наш мальчик. Он смеётся, он улыбается, он не сдаётся ни на минуту. Он увлекается роботами и космосом, обожает динозавров и хочет стать астронавтом, когда вырастет. Он восклицает каждый раз, когда я вхожу в комнату: «папа Вадим!». И он счастлив, что ты — его мама, он любит тебя безусловной любовью. Ты подарила ему это счастье и эту силу улыбаться, ты вырастила его таким светлым. Никто другой. Только ты.

Лера всхлипнула, ее ладошка на стекле сжалась в кулак, но она не отводила взгляда от сына.

А я опустился перед ней на колени и взял её ладонь в свою. Мне нужно было, чтобы она услышала каждое моё слово и чтобы каждое моё слово стало нашей новой правдой.

— Я не могу пообещать тебе, что Миша встанет и пойдёт, — я смотрел на неё снизу вверх, переместив ладони на бедра. — Я не Бог, чтобы творить чудеса. Но я клянусь тебе, что я сделаю всё, что возможно из того, что ему доступно. Лучшие врачи — будут. Лучшая реабилитация — будет. Любое оборудование, любые методики, любые клинические испытания, которые дают хотя бы один процент надежды — всё будет. И я обещаю, что этот мальчик вырастет, зная, что у него есть отец, который никогда его не бросит, и мать, которая отдала за него душу. И он будет счастлив, Лера! Не потому, что он когда-нибудь пойдёт, хотя я буду верить в это до последнего, а потому, что его любят.

Я уткнулся лбом в ее живот, прижимая свою женщину к себе.

— Мин сине яратам, жаным, — прошептал я и повторил на русском: — Я люблю тебя, душа моя. И я клянусь тебе нашим сыном, который играет сейчас за этим стеклом: я никогда не оставлю вас. Никогда. Что бы ни случилось.

Она смотрела на меня полными слез глазами, в которых, я возблагодарил небеса, зажегся слабый огонёк нового свет, что я так долго искал.

Вера. Вера в то, что вместе мы справимся. Что даже самая тёмная правда не способная разрушить нас.

— Я люблю тебя, — прошептала Лера. — Люблю...

Бессилие — вот как называется это чувство.

Оно тупой иглой проросло где-то под сердцем. Я — мужчина, меня растили так, что я могу решить любую проблему: достать деньги, договориться с людьми, пробить стены, сделать всё, ради семьи.

Я думал, что любовь — это суперсила, которой можно оплатить любое чудо. Но Лера только что обрела слабый огонек света в пепле своего взгляда, и, смотря на неё, я впервые в жизни понял: я не всесилен.

Я не могу отменить ту секунду четыре года назад, когда всё пошло не так. Я могу только любить мою женщину и моего сына на руинах этого диагноза.

Наверное... стать мужчиной — это принять свою беспомощность и всё равно оставаться опорой для своей семьи.

Я выдохнул, понимая взгляд на любимую, и мы стояли так еще долго.

Перед окном, за которым был наш сын.

Там, за стеклом, смеялось наше «зачем» — маленький мальчик, ради которого мы пройдем этот новый путь, не сворачивая, не сдаваясь, не теряя друг друга.

Мы, двое людей, связанных невидимой красной нитью, которая вела нас сюда через ложь, надежду, отчаяние и правду — чтобы в итоге привести к единственно верному пункту назначения: друг к другу .