Глава 32. Счет за жизнь

Лера

Коридор, ведущий обратно к кабинету Герасимова, казался бесконечным.

Я шла, вцепившись в ладонь Вадима. Мы миновали процедурные, регистратуру.

Профессор ждал нас, стоя у стола и перебирая какие-то распечатки. При нашем появлении он поднял голову и без лишних церемоний указал на стулья, которые мы покинули, казалось, вечность назад. Я опустилась на сиденье, и Вадим занял место рядом, не выпуская моей руки.

Миша никогда не сможет ходить.

Предложение из шести слов весило столько, что казалось, должно было перевернуть что-нибудь в пространстве — опрокинуть стаканы, сдвинуть стулья.

Но ничего не перевернулось. Только я вошла обратно в этот кабинет другим человеком.

Правда — странная вещь.

Пока ее нет, можно верить во что угодно. Пока Романов говорил мне три года про динамику и восстановление, в голове жила картинка: вот Миша, ему десять, он идёт по двору, неровно, может быть, с тростью, но идёт.

Картинка была нечёткой, как фото из плохой камеры, но она была, и я каждый вечер немного подкармливала её надеждой и молитвами.

Теперь её не было. Вместо неё — пустое место, которое ещё не знало, чем заполниться.

— Валерия, — Герасимов придвинул ко мне стаканчик с несколькими каплями на дне. — Это растительное успокоительное, если хотите.

Я покачала головой и подняла взгляд.

— Тогда перейдём к тому, что мы можем сделать, — произнёс он и пододвинул ко мне другой пластиковый стаканчик с обычной водой.

Я благодарно кивнула, принимая его, но не делая ни глотка.

— Я подготовил предварительный план реабилитации, — профессор раскрыл перед нами тонкую папку с логотипом клиники, но я слышала его словно сквозь толщу воды.

Он перечислял исследования и программы, фамилии одна известнее другой. И с каждой новой фамилией моё сердце ухало в желудок, потому что я понимала: такие люди не работают бесплатно и даже умеренно, такие вещи не покрываются страховкой, и всё это стоит денег, которых у меня никогда не было и, как я думала, не будет.

— Стоимость консилиума, — Герасимов перевернул страницу и провёл пальцем по строке, — плюс наш первый этап Диффузионно-тензорная томография, ещё около двадцати пяти. Это первый этап, Валерия. Дальше, в зависимости от результатов, мы будем формировать программу, которая может включать механотерапию, функциональную электростимуляцию, возможно, нейрохирургическую коррекцию...

Цифры повисли в воздухе, как приговор, и перед глазами поплыли недавние картинки: я, стоящая за кассой круглосуточного магазина; я, с тяжёлой сумкой через плечо, разносящая заказы по обледенелым улицам; я, на сцене клуба, сжимающая шест и считающая купюры, которые нужно отдать за следующий сеанс ЛФК.

Все эти годы я собирала по крупицам, экономила на себе, штопала колготки и покупала самые дешёвые продукты, чтобы оплатить жалкие крохи реабилитации, а теперь передо мной суммы, от которых хотелось истерично рассмеяться.

Потому что профессор назвал стоимость консилиума.

Я услышала эту цифру и ощутила что-то похожее на то, как если бы из-под ног внезапно убрали ступеньку. Не больно, просто пустота там, где только что была опора.

— Подождите, — вырвалось у меня. — Повторите, пожалуйста. Это сколько?

Герасимов повторил.

Четыреста двадцать тысяч... Только консилиум...

— Нет, нет... Нет, Вадим, — я схватила невозмутимого Вадима за руку и развернулась к нему. — Нет, подожди! Вадим, есть фонды! Я знаю несколько, есть ещё региональные программы, я читала про субсидии! И по ОМС тоже можно на очередь, да, она долгая, но это же реально, это работает! Я напишу во все фонды сразу, я готова ехать куда угодно, я...

— Лера.

— Подожди, я не закончила! Можно начать с одного этапа, только с вот того обследования, посмотреть результаты и дальше. Я уже думала про работу в колл-центре, там где Ирина, можно на удалёнке, и ещё есть юридические фирмы, где нужны помощники без диплома, диплом я отложу, я...

— Лера. — Он произнёс это так, что я замолчала.

Вадим поднял мой подбородок.

— Слушай меня, девочка, — затем его ладонь легла на мою щёку, заставляя замолчать. — Места в фондах, очереди по субсидиям... Они существуют для семей, у которых нет других возможностей. Для детей, у которых нет никого, кто мог бы помочь иначе. Занять такое место, когда у нас есть выбор — значит отнять его у другого ребёнка, которому оно нужно больше. Я этого делать не стану, — его прищуренные глаза смотрели прямо в мои.

— Но как... — я запнулась, потому что вопрос звучал неловко, но не задать его было невозможно.

Я замотала головой, всё ещё не в силах осознать, откуда у «простого ректора» такие деньги. Конечно, я понимала, что он обеспечен: квартира в элитном доме, дорогая машина, запонки, рестораны, в которые он водил нас с Мишей, не спрашивая цен.

Но в моей картине мира это означало стабильный высокий доход, а не возможность без раздумий выкладывать суммы, сопоставимые с годовым бюджетом целой семьи.

— Вадим, я не понимаю... откуда? Ты ректор, у тебя хорошая зарплата, но больше четырехсот тысяч за один консилиум... — слова срывались с губ, пока уголки его губ ползли вверх, а Герасимов за его спиной деликатно кашлянул, пряча улыбку.

Вадим откинулся на спинку стула и усмехнулся.

— Ты думаешь, я просто так стал ректором, жаным? — он склонил голову набок, и в его тоне прозвучала тёплая ирония. — Я, конечно, и ректор, но это уже после богатой практики. А по сей день я ещё и юридический бизнес-консультант, девочка. Мои услуги, — он выдержал короткую паузу и посмотрел на меня с весёлым прищуром, — стоят не один нолик, любимая. И даже не пять.

Герасимов, не выдержав, еще раз хмыкнул в кулак, и я перевела ошеломлённый взгляд с одного мужчины на другого.

Юридический бизнес-консультант. Я никогда не спрашивала, чем именно он занимался, как получил должность ректора университета, знала, что до этого он просто преподавал, со слов Лилит. Я воспринимая его профессорство как нечто само собой разумеющееся, но теперь кусочки мозаики начали складываться.

Его связи, его уверенность в решении любых проблем, его способность звонить прокурорам и чиновникам как старым приятелям — всё это было не просто следствием ректорского кресла.

Это был результат десятилетий работы на совершенно другом уровне.

— Так что, — Вадим поднялся и, не глядя, взял со стола предварительный счёт на первичные этапы обследований и анализов для подготовки к консилиуму, которые тоже имели свою цену, Герасимов уже успел распечатать, — давай договоримся раз и навсегда: когда речь идёт о здоровье нашего сына, для меня не существует понятия «дорого».

Я смогла только кивнуть, к глазам снова подступили слёзы, но уже не от горя, а от переполнявшей меня благодарности, к которой я всё ещё не смогла привыкнуть.

Профессор, выдержав тактичную паузу, продолжил излагать детали: ДТТ назначат на ближайший четверг, консилиум соберут в онлайн-формате через десять дней, а пока Миша продолжит заниматься ЛФК по новой программе, которую разработает реабилитолог клиники уже завтра.

Я слушала и запоминала не столько слова, которые я часто не понимала, сколько интонацию.

Где Герасимов говорил как о решённом, где — как о вероятном, где — как о возможном при обстоятельствах. Последнее было реже всего, но именно оно имело для меня значение.

Где-то в середине разъяснений профессор произнёс фразу, при которой его голос при этом стал иным, чуть осторожнее. Я поняла: вот оно. Не обещание. Ну уже что-то даже с вердиктом «никогда не будет ходить».

Вадим слушал молча, изредка кивая или задавая вопросы, и в какой-то момент достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и начал делать заметки, но без лишних слов, цифрами и стрелками.

Я никогда не видела его пишущим от руки и теперь не могла не заметить, что почерк у него ровный и мелкий, а рука движется жестко и уверенно.

Вадим другую ладонь он положил мне на бедро и поглаживая большим пальцем. От этого простого жеста внутри прорастали ростки, заставляющие верить: всё получится.

Может быть, Миша не встанет и не пойдёт, но он будет счастлив, и это станет возможным благодаря человеку, который вошёл в нашу жизнь.

— Оставлю вам перечень участников консилиума, — Герасимов подвинул Вадиму несколько листов. — Если хотите, можете самостоятельно проверить регалии каждого, все в открытом доступе. Это нормальная практика.

— Благодарю, — Вадим принял листы, коротко просмотрел и убрал.

— И вот итоговый инвойс на оплату по первым двум этапам, пройдите в бухгалтерию, вам оформят платеж и квитанцию.

Последний лист профессор положил лицевой стороной вниз, негромкий жест деликатности от человека, который, судя по всему, умел читать людей и мой дискомфорт. Вадим взял его, открыл папку, на секунду обнажил цифры, пробегаясь глазами, и я успела увидеть.

Консилиум, обследования и анализы полный пакет к нему, перевод документов для части иностранных нейрохирургов.

В следующую секунду папка закрылась, а Вадим уже застёгивал замок, совершенно не изменившись в лице. Как будто это была счёт за продукты.

Я сглотнула и посмотрела в пол.

Сколько вечеров мне понадобилось бы в клубе, чтобы собрать такую сумму. Сколько раз я выходила на сцену, стискивала зубы и думала о Мише. Сколько взглядов выдержала, сколько раз прятала лицо за яркой сценической маской и говорила себе: это работа, просто работа, ты делаешь это ради него.

А Вадим...

— Благодарю вас еще раз, профессор, — он поднялся и протянул руку. — На связи.

Когда мы вышли из кабинета, Вадим придержал дверь и, обернувшись к Герасимову, обменялся с ним ещё парой фраз, уточняя даты и документы.

Я же стояла в коридоре, прижимая к груди копию плана, и впервые за долгие часы позволила себе вдохнуть полной грудью.

Миша в игровой возился с новой подружкой, смеялся и строил космические корабли из кубиков, а в моих руках был лист бумаги, который мог стать его билетом в будущее. Не в то будущее, о котором я мечтала все эти годы, но в будущее, в котором у него будет шанс.

И этот шанс подарил нам Вадим.

Он вышел следом, дверь закрылась, и мы остались вдвоём в пустом коридоре. Я мельком бросила взгляд на папку со счетом, которую он всё ещё держал в руке.

Баснословная сумма, а ниже примечание о том, что последующая реабилитация может потребовать совершенно иных сумм. От осознания масштаба у меня едва не подкосились ноги.

— Говори, девочка, — Вадим остановился напротив, заслоняя меня от яркого света ламп, и его ладонь легла мне на талию, притягивая ближе, давая опору в своей властности. — Я же вижу, что тебя что-то гложет.

— Я просто... я не знаю, чем отблагодарить тебя за всё это, — я комкала в пальцах край его рубашки и не могла поднять глаз. — Ты тратишь столько денег, времени... а я ничего не могу дать тебе взамен. Я не могу отплатить, и мне от этого...

Договорить он мне не дал. Он положил ладони мне на плечи, и через секунду я уже была прижата к стене, а его губы накрыли мои. Я выдохнула ему в рот, пальцы сами собой вцепились в лацканы его пальто. Вадим целовал меня, не отпуская ни на секунду, стирая возражения, страхи, сомнения, вину.

— Лера, — он взял мои ладони и прижал к своей груди. — Ты думаешь, что я веду счёт, — Вадим покачал головой. — Что фиксирую, сколько взяла, сколько дала, и в нужный момент предъявлю. Это не так, девочка.

— Но это неправильно, — я пыталась объяснить то, что казалось мне очевидным. — Ты отдаёшь, а я только беру, и это...

— Это называется «семья», — перебил он. — Где один тащит не потому, что другой слаб, а потому что так получается сейчас. Это не бухгалтерия, девочка. Я люблю тебя. Не отдельно тебя и отдельно Мишу, не вас как задачу, которую надо решить. Я люблю вас обоих, как часть своей жизни. И когда мужчина любит именно так, он не складывает в столбик то, что делает для семьи. Это не в природе такой любви.

Он поцеловал мои пальцы, сначала запястье, где бился пульс, потом центр ладони. Его губы задержались на безымянном пальце, там, где сияло кольцо.

— Ты — моя женщина, — продолжал Вадим, не отпуская моих рук и всё ещё прижимая их к своему сердцу. — Ты станешь моей женой. Миша станет моим сыном, официально. И для меня нет ничего важнее, чем заботиться о вас. Неужели ты до сих пор этого не поняла, моя нежная девочка?

— Поняла, — всхлипнула я, улыбаясь сквозь слёзы, и он, отпустив мои руки, заключил меня в объятия, прижимая к своей груди.

— Тогда вытри слёзы и пойдём за нашим сыном. Подадим заявление на развод, это, кстати, займёт минут двадцать даже с Мишей, я уже договорился, а потом поедем к Лилит. Она ждёт не дождётся увидеть тебя. И, признаться, я тоже хочу наконец познакомить свою невесту с дочерью в новом статусе.

Я застонала, уткнувшись носом в его плечо.

Лилит. Моя лучшая подруга. Дочь мужчины, за которого я собиралась замуж. Мысль о том, чтобы предстать перед ней не просто как подруга, а как будущая жена её отца, вызывала во мне целую бурю эмоций — от радостного предвкушения до панического страха.

Я не видела Лилит с декабря, кажется, это было в прошлой жизни. И теперь мне предстояло взглянуть ей в глаза и сказать... а что, собственно, сказать? «Привет, я теперь с твоим отцом»?

От одной мысли об этом меня бросило в жар.

— Вадим, я не могу! — я отстранилась и с ужасом посмотрела на него. — Она же... она твоя дочь! И моя подруга! Как я ей скажу? Что она обо мне подумает? Она решит, что я...

— Лилит давно всё знает, — Вадим усмехнулся, в его глазах заплясали весёлые искорки. — Я позвонил ей на следующий день после твоего первого визита ко мне. И, если честно, она была в курсе моих намерений ещё до того, как я сам в них разобрался. Более того, — он наклонился к моему уху и понизил голос до шёпота, — пару дней назад, когда ты была занята... соблазнением меня на кухне, я специально попросил Михэля отвлечь её. А то она уже как раз собиралась к нам в гости с проверкой, а я был слишком увлечён одной нежной красавицей, чтобы делить её с кем-либо ещё.

— Ты... ты попросил её мужа отвлечь её?! — я даже забыла о своём смущении, уставившись на него. — То есть всё это врем... а я...

— А ты строила из себя скромницу и боялась, что я помогаю тебе из жалости, — он поцеловал меня в кончик носа и, взяв за руку, повёл по коридору к детской игровой. — Поверь, когда Лилит узнала о том, что я сделал тебе предложение, она плакала в трубку от счастья. Так что не накручивай себя. Ты едешь в гости к лучшей подруге, а не на допрос к инквизиции.

***

Миша встретил нас в коляске на пороге игровой с рисунком и сияющей улыбкой.

На листе ватмана, изрядно перепачканном акварелью, красовалось нечто, отдалённо напоминающее динозавра-дракона с ракетными двигателями на боках, а над ним, корявыми печатными буквами, было выведено: «ТИРАНАЗСАВР В КАСМАСЕ».

— Мама, смотри! Я сам нарисовал! Это мне Маша помогла, она сказала, что у динозавров не бывает ракет, но я сказал, что у моего бывают, потому что он особенный

Я присела на корточки и обняла сына и в который раз подумала о том, что этот маленький человечек — самое удивительное, что случилось со мной в жизни.

— Ты настоящий художник, — я поцеловала его в макушку и взяла рисунок, чтобы рассмотреть поближе. — Мы повесим его в твоей комнате, хочешь?

— Да! — Миша захлопал в ладоши. — А папа повесит? Он высокий, он достанет до самой верхней полки!

Вадим, стоявший у дверей и наблюдавший за нами с мягкой улыбкой, шагнул ближе и присел рядом, положив руку мне на талию, придерживая.

— Обязательно повешу, герой. И раму для него сделаем вместе, заедем в стромагазин. А потом у нас есть ещё одно дело: мы едем к тёте Лилит. Помнишь её?

— Тётя Лилит! — Миша просиял ещё ярче, если это вообще было возможно. — Она дарила мне машинку! Она классная! А у неё есть сынок, да? Маленький? Я смогу с ним поиграть?

— Конечно, сможешь, — Вадим подхватил его на руки и, дождавшись, пока я возьму рисунок, направился к выходу из клиники, везя другой рукой коляску. — Он младше тебя, но он уже умеет собирать пирамидку, и ты сможешь показать ему, как играть с машинками.

Дорога в следующий пункт назначения заняла совсем немного времени. Всё прошло быстро и буднично: подписи, печати, вежливая женщина за стойкой, которая поздравила меня с «началом новой жизни».

Я вышла из конторы, сжимая в руках копию заявления на развод. С плеч упал ещё один груз, тот, о существовании которого я даже не подозревала.

Андрей больше не был моим мужем. Формально развод должен был завершиться в суде, но с теми уликами, которые собрал Виктор, и с тем заявлением, которое мы подали, исход был предрешён.

Я больше никогда не буду носить фамилию этого человека.

— О чём задумалась? — Вадим, сидевший за рулём и выезжавший с парковки, бросил на меня короткий взгляд и снова сосредоточился на дороге, привычно находя большой ладонью мое бедро.

— О том, что я впервые за эти года чувствую себя... свободной, — я повертела в пальцах копию заявления и убрала её в сумочку. — Как будто я была в тюрьме и только сейчас вышла.

— Ты была не в тюрьме, — он поднёс к губам мою ладонь, не отвлекаясь от дороги. — Ты была в осаде. И теперь осада с твоего сердца и жизни снята.

Миша на заднем сиденье, убаюканный мерным гулом мотора, задремал, обнимая своего плюшевого динозавра с подложенной Вадимом на такие случаи подушкой.

В салоне стало тихо.