Глава 4. Лида

В августе мне исполняется сорок. Всю жизнь я жила с мыслью, что ничего худшего, чем просто родиться на свет, со мною уже не случится. И даже Серёга с его тумаками и пьяными драками, меня не страшил. Даже безденежье, в которое я угодила, во многом благодаря ему, не испортило веру в себя. Ни мать, с её вечным укором в мой адрес, ни все вместе взятые члены, которые были во мне за всю жизнь…

Никто, кроме Пети. Он умер во мне. Смерть была близко-близко. Я ощутила её своей кожей. Я ощущаю её до сих пор…

Ночью, днём, когда бы то ни было, стоит подумать о нём, как я вижу глаза, устремлённые ввысь. Его омертвевшие губы, которые я целовала. Ладони, безвольно висящие. А ведь они только что обнимали меня!

Мне кажется, я до последнего не могла поверить в то, что он умер. Потому мне казалось преступным уехать, оставить его там лежать. И только потом, во время его погребения… Гроб был открытым. Я увидела Петю таким, ужё мёртвым. Уже окончательно мёртвым. И только тогда отпустила его.

«Лидочка», — слышу его жаркий шепот. Я до сих пор его слышу! И до сих пор ощущаю в себе. Боже мой! Я теперь не могу наслаждаться всем тем, чем ещё накануне могла и хотела. Как рассказать обо всём? И кому? Дорофееву?

У меня такое ощущение, что Боре вообще наплевать. Ну, подумаешь, умер гендир! Его больше волнует карьера. А то, что живой человек был, и умер — пустое, не стоит внимания.

Может быть, я была слишком близка с Егорычем? Не знаю! Но только сейчас мне так стыдно за то, что его обзывала. За то, что считала его «жирной тушей», моржом, тараканом усатым и прочее! И теперь, когда его уже нет, я вспоминаю о нём только лучшее. То, как смеялся, шутил. То, как, бывало, сграбастав объятия, дышит мне в волосы, греет руками. Забавный он был, добрый очень, почти как родной.

Я вытираю слезу со щеки. Попрощаться хотела! Даже представила, дура, уже, как целую его ледяной, твёрдый лоб. Хорошо, что опомнилась. Было бы странно, поступи я так у всех на виду. Лизавете Андреевне позволено. Она официально — вдова. У неё будет память, есть дети. У меня — только деньги от Пети. И чувство вины перед ним.

— Тётенька, а можно мы покачаемся? — подходит девчонка. Их двое. Одна побойчее. И обе сидят в ожидании, когда я освобожу им качели.

Думаю: «Зря я спираль не убрала. Вот был бы ребёнок от Пети, частица его самого…».

— В соседнем дворе есть другая качеля! — бросаю в их адрес.

А та, что рискнула спросить, произносит:

— Вот ты туда и иди! А это — наш двор!

— Это кто тебе такую глупость сказал? Или тут написано где-то, что он твой? — берусь я спорить с козявкой.

Она усмехается:

— Ты развалишь её, она детская!

— Да мы с тобой весим примерно одинаково, — говорю, окинув взглядом этот «пирожок на ножках».

От злости девчонка краснеет. И, подбежав, принимается виснуть на рейке, которая держит сидение.

— А ну, уходи! — кричит мне на ухо.

— Отцепись, гадость мелкая! — щекочу я её, умудряясь столкнуть.

Девочка падает вниз, ударяясь коленкой. Но не рыдает, а, зачерпнув пригоршней песок, бросает в меня. Благо, я успеваю увернуться!

— Ах, ты…

— А, ну, пошла отсюда! — кричит мерзость мохнатая.

Хорошо всё-таки, что у меня спиралька стоит. А то родилась бы такая! И что с ней потом?

— А я-то думаю, что за шум-гам во дворе? — слышу знакомый надтреснутый голос.

Мать с пакетом в руках стоит на проезжей части возле детской площадки. И смотрит на меня осуждающе.

— Чего детям кататься мешаешь? Дылда стоеросовая! — сыплет она комплиментами.

«Ну, началось», — думаю я.

— А ну, зад поднимай, не для тебя мастерили! — продолжает главенствовать мать.

Девчонки собрались на лавке, хихикают, глядя в мой адрес. Могла бы ей крикнуть в ответ: «Отвали». Но ведь знаю, продолжит…

Потому поднимаюсь. Но напоследок бросаю той девочке, что отбирала качелю:

— Меньше сладкого ешь! В твоём возрасте жирной быть стыдно!

— А в твоём ещё стыднее! — кричит она в спину.

Обернувшись, я вижу, как обе они показывают мне языки. С трудом удержавшись, чтобы не показать им свой, я иду в направлении подъезда. Захожу в него первой. Мать медленно тащится вверх. Возмущается:

— Хоть пакет помогла донести!

— Ты же сама их таскаешь обычно? Чего там, в пакете, жратва? — перегнувшись через перилла, бросаю.

Она поднимает глаза, остановившись, чтобы передохнуть между этажами:

— И не стыдно тебе, с детворой кочевряжиться?

— Стыдно, у кого видно, — бурчу себе под нос, а сама поправляю бельё.

В квартире пахнет Демидом. Его юношеским потом, его лосьоном после бритья. И я понимаю, как сильно скучала.

— А Дёмка скоро придёт? — уточняю у матери.

— Кто ж его знает, — вздыхает она, ставя пакеты на кухонный пол, — Он мне не докладывает!

Я обхожу нашу двушку с «дозором». Вдруг вижу коробку в углу. Надпись на ней «Тимофей» повествует о многом. Не такое уж частое имя! По крайней мере, на моей памяти был только один Тимофей.

— Мам! — возникаю на кухне, — А что это там, в уголке?

Мать, рассовав любимые Дёмкины лакомства, в холодильник и ящики, выпрямляется, хмурит лицо:

— А! Коробка, имеешь ввиду?

Я киваю.

— Так это тебе бандероль, от отца, — добавляет она.

Я смотрю вопросительно. Мы с ним виделись в последний раз ещё лет двадцать назад. Не скажу, что я сильно скучала! Насколько я знаю, и он не скучал.

— И с чего бы вдруг? — произношу.

Мать бросает:

— Так помер недавно! Его эта «пихта» прислала с курьером. Говорит, это он попросил, — называет мать «пихтой» любовницу папы, точнее, вторую жену.

Слюна, накопившись во рту, вынуждает меня сглотнуть. Я не сразу могу ей ответить:

— Он… умер?

— От рака, — продолжает мать нехотя, попутно перебирая запасы в шкафу, — Рак лёгкого был у него.

— Как давно? — уточняю, не чувствуя пол под ногами.

— Помер-то? — хмыкает мама, — Да где-то, месяц назад, насколько я поняла.

Взгляд мой туманится. Словно поволокой застилают его позабытые кадры из прошлого. Вот, папа с мамой кричат друг ну друга. Вот, папа уходит, сказав на прощание, что с мамой мне будет лучше, чем с ним. Вот, мама рыдает на кухне, и курит. А после — кричит на меня! Вот, он оставил подарок под дверью, а сам не пришёл. А ведь я так ждала…

Я наверно, его не простила за то, что оставил! Хотела жить с ним. И злилась на мать, обвиняя её подсознательно. А она тоже злилась, винила меня. Вот так мы и жили все годы.

— Ну, ты чего ещё? — слышу её возмущённое. И вдруг понимаю, что плачу. Накопилось, видимо? Причём, без всхлипов, а просто — потоком сплошным по щекам…

Закрываю глаза, не пытаюсь их вытереть. Тихо шепчу:

— Человек умер, мам.

— Да…, — машет мама рукой, и как в фильме, бросает, — Да разве то был человек? Совершенно не жалко!

Однако, усевшись за стол, замирает. И я, спустя пару минут, слышу всхлип. Вижу слёзы у мамы. Не верю глазам! Она плачет?

— Ты плачешь? — смотрю на неё вопросительно.

— Я? Да ещё не хватало! — смеётся она, маскируя дрожание в голосе. А потом вынимает бутыль.

Увидев слегка мутноватую жидкость, машу головой. Знаю, у них тут живёт самогонщица Варя. К ней ходят за пойлом со всех концов света, точнее, двора. Ну, а маме она так вручает, «по дружбе».

— За упокой что ли, выпить положено? — произносит она в пустоту.

Я молчу. Мама ставит две рюмки на стол. Быстро делает несколько бутеров: сыр, колбаса, чёрный хлеб. По-старинке. По скромному.

Первую пьём за отца.

— Пусть земля ему пухом! — говорит мама. Я молчаливо поддерживаю. Провожаю его на тот свет. А потом провожаю Егорыча.

Когда за окном темнеет, мы с матерью «вдарились в воспоминания». Половины бутылочки как не бывало! А хорошо зашла, мягонько…

— Помню, крррасивый был, сволочь! — качается мама, держа бутерброд на весу. И, взглянув, добавляет, — Хоть внешность взяла от него, и то ладно! А то бы дурная была, как отец, и такая же страшная, как мать.

— Мам, ты не страшная! — принимаюсь я спорить, — У тебя своирабра… Сво-е-об-раз-ная внешность!

Мама хохочет сухим, хриплым смехом. Меня удивляет смеющийся рот. «А ведь она может быть и красивой», — думаю я. Вот накрасить её, переодеть, причесать. И лет десять как не бывало!

— Я бы даже сказала, списыфищеская, — формулирует она с большим трудом.

Теперь уже обе смеёмся. И пьём, наплевав на своё состояние.

После — душа просит музыки. Мама, качнувшись, тихонечко тянет:

— Ой, миииленькииий ты мооой,

Возьмииии меняяааа с собоооой,

Тааам, в краююю далёкооом,

Буду тебе женоооой…

Я, подоткнув рукой щёку, вспоминаю слова и пою:

— Мииилая мояяяааа,

Взяяааал бы я тебяааа,

Но тааам в краю далёокомм,

Есть у меняааа женааа…

Вот в таком состоянии нас и находит Демид, когда возвращается ночью с прогулки. Войдя на кухню и оценив наш скромный «дамский набор», он глядит на бабулю, затем на меня.

— Вы чего? — наконец, изрекает.

— Ой, сына моя пришла! — я тянусь к нему, — Вот он, мой самый любимый мужчина! Демидушка мой! Правда же, он красивый, мам, скажи?

Бабка, уже окончательно захмелевшая, смотрит на внука с таким удовольствием, будто голодный глядит на кусок колбасы.

— Хорош парень вырос, хорош!

— Вы чего? Мам, ба? Вы чё, выдули весь самогон? — он берёт бутылку, в которой осталось на дне всего пару глотков.

— Ну, а што? — удивляется бабка.

Я тоже спешу удивиться, но слова не идут. Застревают во рту…

— Прекращайте алкашить, понятно? Ещё раз увижу! — грозит пальцем каждой из нас, выливая остатки спиртного в раковину.

— Строгий! — смотрю я на мать.

— Эт он в бабку! В меня! — тычет она в себя пальцем.

Я понимаю, с большим опозданием, что ехать домой не смогу. Правда, я дома! И это тоже я понимаю, вдруг, только сейчас. Не смогу я поехать к Борису сегодня. Но нужно ведь что-то сказать, позвонить, объясниться…

На нетвёрдых ногах я бреду в коридор. И пытаюсь найти свой смартфон в куче разных вещей, что лежат в моей сумочке.

— Мам, ты куда, в таком виде? — берёт меня сын за плечо.

— Я хощу дядю Борю набрать, — говорю, вынимая свой гаджет.

Демид смотрит с укором:

— Давай, лучше я? — отнимает смартфон.

— Ты? — удивляюсь я, глядя на сына.

И тащусь вслед за ним в его комнату, где он звонит Дорофееву. Только сил устоять на ногах уже нет. Я валюсь на постель вниз лицом, утопаю в подушке. Понимаю, что если хоть немного пошевелюсь, даже попробую перевернуться на бок, то меня немедленно вырвет. Ох, нельзя столько пить! Но зато полегчало. И папа забылся, и Петя забылся. А помнится только одно. Нужно ровно лежать и скорее заснуть. А иначе…

— Да, дядь Борь! Это я. Она здесь… Ну, они с бабушкой выпили. Я не знаю, зачем! Да, лежит. Бесполезно! Она завтра вас наберёт… Хорошо. Хорошо… Ладно, сделаю.

Краем глаза я вижу, как сын, выбрав ракурс, очевидно, снимает меня на смартфон. Представляю, как выгляжу прямо сейчас! Я лежу в неестественной позе поверх одеяла, в одежде…

— Де-е-ем, ну не надо! — издаю тихий стон.

— Дядя Боря просил, — объясняется сын. Сделав снимок, он шлёт его Боре. Вот чёрт! Это лучше, конечно, чем, если бы я возвратилась к Борису такая. И мне где-то даже приятно, что он как и раньше, ревнует меня. Только я не ревную! Мне в целом плевать. Меня радует то, что я дома.