Глава 21

Ян

🎶 XOLIDAYBOY — Последний день на земле

— Слушай, Савва там уже в стельку прям, — говорит Илья то, что я уже и без него знаю. — Может, его тормознуть? «Шахтеры» хоть и слабые, но не одноногие. Если у нас все не в адеквате будут, возьмут и надерут нам зад.

— Окей, поговорю.

Я допиваю колу и встаю из-за стола, чтобы направиться к бару. Издалека вижу, как Остроумов беспорядочно машет руками, слышу, как заплетается его язык, когда он предлагает местным девчонкам в колхозных платьях тройничок. Текилы ему было достаточно еще пару шотов назад. Мы, не изменяя традиции, тусим в этом городке перед матчем уже третий год подряд, но никто крепче пива в себя ничего не льет. Все понимают, что погулять и упиться вусмерть — это разные вещи. Есть негласные правила.

— Сав, пойдем на воздух выйдем, — хлопаю его по плечу без улыбки. Нянькой быть меня никто не нанимал. С другими разговор был бы короткий: за шкварник и в гостишку на такси. Еще и пару литров минералки сверху насильно бы влили.

— Пошел ты. — Он сбрасывает мою руку, скалится, но не смотрит. — Обнови быстро! — указывает бармену повторить.

Я из-за его спины мотаю головой, чтобы больше не наливали.

— Эй, ты, уебок! Я, блять, что сказал!

Савва вскакивает со стула, перегибается через стойку и хватает за ворот футболки пацана, который мешает коктейли. Тот роняет шейкер, следом на пол летят бокалы, и бьется стекло, а я мысленно прикидываю, сколько это представление будет нам стоить. Оттаскиваю Остроумова и заламываю ему руки, чтобы не распускал, как раз когда подлетает Книжник с парнями.

— Не трогай меня! Отвали, сука! — орет Савва, надрываясь, пытается вырваться, но я крепко держу. Правда, у того вместе с белкой, видимо, резервные силы подгружаются, потому что он все же умудряется меня оттолкнуть, а затем наброситься снова.

Остроумов мажет кулаком мимо моего лица, цепляя воздух в миллиметрах от носа, и впечатывает ладонь в стену рядом со мной, а я выскакиваю за дверь, чтобы мы не разгромили все внутри. Ярость уже растекается по венам, дыхание тяжелеет, тело готовится не защищаться, а убивать, но я приручаю его изо всех сил. Если еще и меня сорвет, всем будет точно плохо.

Савва вываливается следом за мной, шатаясь. Его глаза горят лютой ненавистью, лицо перекошено гневом, кулак сбит.

— Бес, тебе нужна… — парни выглядывают наружу.

— Разберусь, — бросаю им. — Илья, реши с админом. Нам не нужны проблемы.

И тот, спасибо, загоняет всех обратно, чтобы не глазели. Мы остаемся с Остроумовым вдвоем, смотрим друг на друга. Он вроде бы и сбавляет обороты, но я на это уже не согласен. Пора выяснить все.

— Ну давай, ударь меня, — провоцирую я.

Тот закипает в одно мгновение, снова кидается и даже реально умудряется меня приложить. По лицу. Кажется, в челюсти что-то хрустит. Я чувствую привкус железа во рту и, вытерев губу, вижу следы крови на руке.

— Это все, на что ты способен?

Когда он опять пытается напасть, я, уже не стесняясь, бью в ответ. Прям промеж глаз, потому что тоже давно хотел выпустить зверя. Савва рычит, орет, издает жуткие звуки, отчаянные, будто его здесь без наркоза режут на куски. Повалив, я давлю ему ладонью на грудь, прижимаю к земле, чтобы он меня не достал.

— Что ты творишь?

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — плюет он слюной и пытается меня задеть, размахивая кулаками. — Везде ты лезешь! Везде тебе надо! Я заебался быть твоей тенью. Кто ты такой вообще? Кто сказал тебе, что ты главный? Кто дал тебе право все за всех решать? Какого хера они тебя слушают? Тебе срать на них! Ты спишь и видишь, как съебешься отсюда! Тебе по хуй на команду, на нас, на Софу…

— Не начинай про Софу, — взрываюсь я, — это уж точно не твое дело!

— Мое! — вырывается из него так громко, что оглушает меня, отбрасывает назад волной, и, упав на задницу, я больно царапаю ладони об асфальт.

Какого…

В любой другой день я бы поржал и пошел дальше, но сейчас читаю в его взгляде то, что всегда казалось мне глупостью, обманом зрения. Я глушил подобные мысли, потому что он не мог, нет. Савва не стал бы мне врать. Только не он. Нет же?

— А вот с этого места подробнее. — Я сажусь ровнее, подтягиваю ноги к себе и, уперевшись локтями в колени, наблюдаю, как трезвеют у него глаза.

Остроумов какое-то время кажется испуганным, но затем выдыхает, будто сдается, отталкивается от земли. Не с первого раза, но встает на ноги, даже отряхивает джинсы, модник, блин. Достает из кармана пачку и протягивает мне. Я беру одну сигарету, поднимаюсь следом, подкуриваю у него.

Вокруг правого глаза у Саввы выступает синяк, а судя по боли в челюсти, у меня видок к утру тоже нелучший будет — тренер нас просто уроет. Остроумов заправляет за уши отросшие волосы, которые, как дебил, осветляет, делает тягу и пускает кольца дыма, а потом громко ржет. На пустой улице, освещенной лишь одним жалким фонарем, его голос отражается эхом, звучит гулко и немного жутковато.

— Я люблю ее, — говорит то, что убивает меня наповал. Всего три слова, восемь букв, а мир уже не будет прежним. Савва, которого я с детства знал, вряд ли останется мне другом — я хорошо понимаю. Не после того, как ненавидел меня два года за то, что Софа сделала свой выбор.

— Ты говорил, что это не проблема.

— Врал, — с очередной тягой спокойно выдыхает он.

— Зачем?

— Чтобы ты не смотрел на меня так, как смотришь сейчас.

— Как?

— С жалостью, — он брезгливо кривит губы. — Ненавижу жалость.

Остроумов отлично подмечает, потому что, несмотря на всю мою злость, я и правда жалею его. На хера, как говорится?

— Почему сейчас совершил каминг-аут?

— Каминг-аут я бы совершил, если бы при пацанах признался в любви тебе, тупица.

Я закатываю глаза и ухмыляюсь с привкусом горечи.

— Так почему? Зачем ты открылся сейчас?

— А что мешает? — Он жмет плечами. — Диплом позади, все закончилось. Нас больше ничего не связывает. Больше не нужно притворяться, что мне приятно видеть вас двоих вместе.

Вот только мы с Софой больше не вместе. Савва, видимо, не в курсе.

— У вас что-то было?

И еще прежде чем он что-то мне скажет, я понимаю, что не хочу слышать ответ.

— Не после того, как вы начали…

— Значит, было, — я киваю, упорядочивая информацию в голове. Софа говорила, что до меня у нее был парень, который ее всему научил. И охренеть не встать, если это Остроумов. — Ты был у нее первым?

— Ага, — легко бросает Савва и шипит вместе с сигаретой. — Сука, она засела вот здесь, — он рычит сквозь стиснутые зубы и стучит по виску. — Шиза какая-то.

Теперь для меня все логично выстраивается, потому что я никогда не верил, что Остроумов подсирает мне из простой зависти. Все гадал, где и что упустил, а сейчас четко вижу, что все у нас было ровно как раз до нашего знакомства с Софой. Мы зацепились с ней в универе на отработке. Пока все драили полы, Софа с гордым видом сидела на подоконнике и взирала на мир свысока. Тогда мне понравилась ее уверенность, мягкая улыбка и неприкрытый сарказм, которым она осадила мой нелепый подкат.

Она мне понравилась, но все могло закончиться там же, если бы Савва не зарядил, что она и ему интересна. Это была игра, которую, видимо, мы все проиграли. Если бы хоть кто-то был полностью честен, этих отношений могло и не случиться. Но я не знал. Мне казалось, они ненавидят друг друга после всего — еще одно доказательство, что ненависти без любви и сильных эмоций не бывает. Ей просто нечем питаться, если всем по хер на все.

Я сглатываю горечь. Чувствую себя тупо, потому что не знал правду, а они держали меня за дурака. Я зол, и меня дико вымораживает поведение Саввы: он выбрал самый тупой момент для признаний, еще бы перед финалом в Сочи вывалил все. Не знаю, что теперь будет дальше. Не уверен, что хочу, чтобы что-то вообще было.

— Поехали спать. Завтра будет плохо, — зову я его, махнув головой в сторону бара.

— Не хуже, чем было все это время, — отвечает он в пустоту ночи.

Игру на следующий день мы вытягиваем с трудом. По большей части благодаря Илье, который удерживает защиту и подменяет меня в роли капитана, когда мне показывают желтую карточку и удаляют с поля в последние десять минут игрового времени за повторное нарушение правил. А после матча Василич отчитывает нас, как малолеток, и орет, что даже видеть не хочет, но по итогу толкает речь насчет выхода в финал и шанса для каждого.

Что я чувствую? Не знаю. Ни-че-го. Какую-то пустоту. Мне будто душу отделили от тела, и я больше не способен что-либо ощущать. Скажи-ка вообще, мама, как говорил один умный мужик, сколько стоит моя жизнь? Жизнь, в которой ничего ценного нет. Где все, кто был когда-то дорог, уходят, отдаляются, становятся чужими. Где я уже растерял всех на половине пути. И что будет дальше? Что будет дальше, когда я останусь один? Неприятная дрожь пробегает по позвоночнику, потому что, по всей видимости, я этого боюсь. Полного одиночества. Как бы ни пытался себя убедить, что переживу, я этого… я не хочу.

Вечером, едва командный автобус тормозит на повороте к Солнечному, я, бросив парням короткое «пока», слетаю со ступеней и топлю от нетерпения вперед.

— Бес! — летит мне в спину. Книжник зовет. Он выскакивает за мной и посылает возмущенного водилу, который спешит развезти всех по домам. — Друг, слушай… — он медлит, мнется, я вижу, и это так не похоже на него. — Я не в курсе всего, но, клянусь, я ни хрена не знал.

Дэн в своем репертуаре. Мимо него проходит так много.

— Я понял, — отвечаю спокойно.

— Ян, ты… если тебе что-то нужно… Пацаны видели тебя с тачками, и если нужно бабло или…

— Я понял, спасибо, — киваю ему. — Правда, Дэн, все норм. Не забивай себе голову.

Снова разворачиваюсь, чтобы уйти, когда он снова застает меня врасплох.

— А что будет? Дальше?

Дэн выглядит потерянным. Не видел его таким, и это напрягает.

— В смысле? — не совсем понимаю я.

— Ну со стаей. С нами. После выпуска.

Наивный добрый Дэн. Ничего. Все уже закончилось.

— Нет больше никакой стаи, — произношу слишком легко.

Я ухожу. Ускоряюсь с каждым шагом. Мчусь, лечу, бегу. Потому что хочу почувствовать хоть что-то, а рядом с ней это всегда запредельно. Потому что не хочу подохнуть, как дворовая псина, совсем один. Я хочу жить, как бы сука-смерть не кружила вокруг нашей семьи и не царапала мне горло когтями.

Не ощущаю времени — как будто я моргнул и уже стою на пороге. Колочу в соседскую дверь изо всех сил, и кажется, скоро или выбью ее, или разобью костяшки о дерево в кровь. Уже собираюсь наплевать на все и пробраться через чертов чердак, когда мне наконец открывают.

— Молодой человек, вам здесь не рады, — с хитрой улыбкой, которая может значить ровно противоположное, говорит мама Ланской, но мне по хер, что она болтает, я высматриваю за спиной только ее.

— Позовите Мику, — прошу, а сам молюсь всем гребаным богам, в которых не верю, чтобы она вышла ко мне, и… вижу. Ее. Она замирает на нижних ступенях и испуганно смотрит на меня. Будто не верит, что я здесь, будто я привидение.

Черт возьми, как же сильно я скучал!

Я ныряю под руку мадам, которая нагло преграждает мне дорогу и лечу, бегу, мчусь к Мике. С разгона врезаюсь в нее. Бьюсь грудью о ее грудь, чтобы сердце почувствовало, узнало, успокоилось, и его не разорвало от тоски. Я крепко прижимаю Ланскую, наплевав на целый мир, и просто выдыхаю все существующее в моей жизни дерьмо.

— Ты здесь, — с опаской произносит она, осторожно поглаживая мою спину.

— Прости, мне нужно было.

Не могу объяснить что, да даже не пытаюсь в надежде, что она все поймет.

— Все плохо? — легко догадывается.

— Да, — говорю, и она обмякает. — Было до этого момента.

— Я могу чем-то помочь?

Ты помогаешь тем, что существуешь такая.

— Не сейчас, — тихо шепчу я, через боль и стекло по венам отпуская ее. Целую коротко в нос, даже, скорее, просто мажу губами по коже и касаюсь лбом ее лба. — Не сейчас, — повторяю и с кивком Ланской так же быстро, как пробрался, покидаю их дом.

У себя первым делом достаю из кладовки дорогой вискарь и падаю на диван, включив тихую, но долбящую музыку, чтобы ужраться в хлам в честь похорон прежней жизни. И я очень надеюсь, завтра утром начать новую — лучше, честнее, счастливее, если быть счастливым мне вообще суждено.