Глава 22

Ян

🎶 LEO — Лишь тебя одну

Давно я не просыпался с похмелья — отстойное чувство. Веки свинцовые, любое движение отдается болью в виски. Язык такой сухой, что прилипает к нёбу, еще и челюсть ломит, но следов вчерашней потасовки на лице я вроде бы не нахожу. Алкоголь, как способ сбежать от проблем, для слабаков, и работает он хреново. Шесть часов забытья не стоят того. Вчера я не справился и струсил, больше я так не хочу.

Спустившись на кухню, лезу в холодильник за ледяной колой. Никакие таблетки и сорбенты не помогают, сладкая газировка — лучшее спасение. Поперхнувшись пеной, я кашляю, вздрагиваю от громкого удара где-то на улице и треска стекла. Ветер чуть было не вырывает приоткрытое окно, и только сейчас я замечаю, что снаружи совсем не летная погода. А когда выглядываю за дверь, та чуть не слетает с петель. Мелкий град неприятно царапает плечи и грудь, я в одну секунду становлюсь бодрее и, прежде чем с большим трудом запереться на все замки, замечаю свалившееся дерево на лужайке Ланских. Не успеваю отдышаться, когда лоб простреливает осознанием — Мика. Дома она или нет? Хорошо ли все с ней? Не испугалась ли она?

Я не ищу ответы, не теряю на это время. Бегом взбегаю по лестнице, на ходу подтягивая пижамные штаны с растянутой резинкой. Через чердак — и к ней. Высматриваю ее, не спускаясь, а то мамаша Ланская вряд ли сильно обрадуется такому гостю, и чую неладное по гулкому завыванию ветра внизу. Складывается впечатление, будто все окна в доме настежь распахнуты.

— Мика! — надрывая легкие, зову я ее. — Мика, ты где?

Совенок, давай, покажись, с тобой все должно быть хорошо.

Не получив ответа, я собираюсь молча спрыгнуть к Ланским и проверить периметр, когда вдруг вижу ее. В светлом спортивном костюме с укороченной кофтой и низко посаженными штанами, из-за которых я пялюсь на ее плоский живот и пупок, с распущенными влажными волосами и огромными голубыми, как моя мечта о здоровой маме, глазами.

— Ты в порядке? — Это первое, что вырывается у меня, обогнав все другие мысли.

— Да, — кивает она и пытается спрятать улыбку, которая лезет на лицо, — я каталась, когда начался дождь. Успела домой до… всего.

— Что за шум был?

— О, — ее брови взлетают на лоб, губы складываются трубочкой, — ты слышал? Окно разбилось. Ничего страшного, там не сильно, веткой зацепило, представляешь? Сосна упала.

Она путается в эмоциях, забывает, что должна по идее испугаться, и слишком радуется моему беспокойству, которое я не могу контролировать. Это бесполезно, когда дело касается ее.

— Ян, все хорошо, правда, — старается убедить меня, но я уже ныряю в проем и, спустившись на руках так, что Мика успевает заценить бицепсы и пресс, приземляюсь рядом с ней.

Нутром ее чувствую, вся выдержка летит к чертям, и я обнимаю девчонку, которая пробралась мне под кожу. Иначе как объяснить, что меня так сильно тянет к ней? Будто две детали хотят со щелчком сложиться в механизм. Из-за ее тепла, как ни странно, по телу прокатывается дрожь. Я слегка дергаю плечами, а Мика спохватывается.

— Тебе дать плед? Холодно из-за окна, на улице вообще кошмар. Я нашла скотч, но не успела ничего… — она смешно тараторит без остановки, явно волнуется, а меня это лишь сильнее забавляет. Целую ее в лоб и киваю вниз.

— Пойдем, покажешь место происшествия.

На все про все уходит не больше пятнадцати минут. Заклеенная в десять слоев конструкция не внушает доверия, но с такой погодой ничего лучше мы не придумаем. Мика рассказывает, что ее мама уехала в деревню к родственникам, все еще нервничает и украдкой рассматривает меня. Видимо, оценивает мое состояние после вчерашнего фееричного возвращения, а я провоцирую ее, то зажав в углу, то шлепнув по сочной заднице, то мазнув губами по щеке и не поцеловав.

Не сговариваясь, мы каким-то образом перемещаемся ко мне. Я за полчаса выпиваю литр колы, принимаю ледяной душ, и мне заметно легчает, а Мика в это время организовывает завтрак. Это уже становится традицией и пугает меня ровно до тех пор, пока я не кусаю горячий сырник, который тает во рту.

— М-м-м, — не выходит смолчать, — я почти готов кончить.

— Тогда попробуй с черничным вареньем, чтобы наверняка, — Ланская хитро улыбается мне и достает из дальнего ящика банку, о которой я ничего не знал, хотя живу здесь и каждый день тусуюсь на этой самой кухне. Меня пугает ее осведомленность, пугает то, как часто думаю о ней, что жадничаю, и мне становится мало ее даже сейчас, когда она сидит напротив. Хочу больше, дольше, навсегда.

Навсегда?

Кусок застревает в горле, и я давлюсь — Мика уже спешит поколотить меня по спине. А я, откашлявшись, перехватываю ее и усаживаю к себе на колени.

— Тебе лишь бы сделать мне больно? — цепляю ее аккуратный нос своим. Трусь об него, схожу с ума от близости Ланской, но держусь. Скольжу губами по воздуху рядом с ее ртом, перепачканным черникой, и одним касанием языка слизываю варенье с ее подбородка.

— Я никогда не хотела причинять тебе боль, — слишком честно болтает она. Ее глаза подкупают, и я слепо верю ей, как дурак.

— В отличие от меня, — с ненавистью к себе выдаю я.

После короткого диалога градус немного спадает. Мы доедаем в тишине, так же молча убираем со стола и поднимаемся ко мне. Я иду, Мика следует за мной. Я бы и предложил ей посмотреть что-нибудь на ноутбуке, но когда я зашториваю окна и падаю на кровать, она спокойно забирается следом и, положив голову на мою грудь, сворачивается клубком у меня под мышкой. И я так рад, что не приходится ничего давить из себя. Мне нравится, что мы на одной волне, что с ней не нужно притворяться, даже говорить, если нет желания. Тишина совсем не означает безразличие. Как раз наоборот.

Я достаю из-под подушки айпод, протягиваю ей проводной наушник и не без усилий листаю песни на сломанном экране. Оставляю играть «Arctic Monkeys» и выдыхаю — пусть за меня признаются Ланской. Но все равно напеваю под нос, что хочу быть ее, просто хочу быть ее.

— Почему ты пользуешься этой штукой? — спрашивает Мика, прерывая мою серенаду. — Я давно не видела таких ни у кого.

Я смотрю на плеер с неработающим на половине экрана сенсором, на его корпус с отбитыми углами, царапинами и стертыми надписями. Ему и правда место на помойке, но я не могу заставить себя расстаться с ним.

— Это подарок от папы, — впервые говорю об этом вслух. — Один из немногих, что он сделал сам, а не откупился деньгами. Он всегда присылал маме деньги после того, как бросил нас.

Пальцы Мики, которыми она рисует круги и узоры на моем животе, замирают, и я проклинаю себя за длинный язык. Еще не хватало, чтобы она меня жалела или подумала, что я какой-то сентиментальный хрен. Нет. Этот айпод — простое напоминание, что отец мне никто, и я ему совершенно не нужен. Разбитый, древний айпод — полное отражение его отношения ко мне.

— Вы не общаетесь? — спрашивает Ланская полушепотом, будто боится спугнуть меня громким голосом, и продолжает щекотать мне бока.

— Бывает иногда. Вынужденно. Сейчас из-за мамы. Но я для него кость поперек горла, которая мешает ему жить свою счастливую жизнь с новой семьей в Израиле.

— Ну не говори так. — Мика привстает, подпирает голову ладонью и заглядывает мне в глаза с искренним беспокойством. — Уверена, он тебя любит, сколько бы новых семей не завел после вас.

— Он не умеет любить. Его не интересует ничего, кроме собственной шкуры.

— Ян…

— Что? — резко отвечаю я, но Мика и глазом не ведет.

— Не говори за других. Наташа часто рассказывала, что твой папа старается. Если у них не сложилось, это не значит, что он вычеркнул из своей жизни тебя.

— А ты у нас знаток по папашам, значит? — это лезет из меня само, шипит и плавит все хорошее.

— Не груби.

Мика, к моему удивлению, реагирует спокойно. Она лучше меня во всем. И обязательно найдет того, кто по достоинству оценит ее.

— Почему среди твоих татуировок есть все, кроме любви? Из-за папы? — смелеет она.

— Я не верю в любовь, — отвечаю сухо. Пусть не выдумывает себе ничего. Мика охуенная, но она не изменит меня такого, какой я есть.

— Но этого не может быть, — удивляется так, будто я сказал ей, что на Марсе есть жизнь. — Это как не верить в воздух, который нас окружает. Если ты его не видишь и не можешь потрогать, это не значит, что его нет! — выдает она на одном вдохе, а затем, отвернувшись, ложится рядом на спину и смотрит в потолок, пока ее грудь скачет вверх-вниз. Детка завелась, и мне это нравится, по хрен на тему разговора.

— Я не верю в то, чего со мной не случалось.

— Хочешь сказать, ты никогда не любил?

Мика по-прежнему на меня не смотрит, но я отчего-то уверен, что голубые глаза уже горят синим пламенем.

— Ты был с Софой два года. — Мне нравится, что Ланская всегда стоит на своем.

— Она мне нравилась, я хотел ее, но любовь? То, о чем пишут в книгах, совсем не похоже на то, что я испытывал к ней. — И немного смахивает на то, как срывает у меня башню сейчас, но я игнорирую мысль. — Это был удачный союз. До поры до времени.

— А как же твои придурки-друзья?

Я тихо смеюсь. В это вся Мика: не стесняясь, в лоб, напролом.

— Слава богу, я на них не залип, а то бы мое сердце разбилось, когда я узнал, что Савва спал с Софой.

Это должно было прозвучать в форме шутки, но выходит довольно жестко и даже злобно. А Ланская не реагирует так, как обычно, и я начинаю подозревать.

— Ты знала?

Мнется, кусает губы, темнит.

— Я видела их, но… не совсем поняла, что я видела, в общем-то.

— А тут и не надо ничего понимать. Все просто! Мой лучший друг, которого я знаю бó‎льшую часть жизни, ненавидел меня. Почему? Потому что я спал с той, кого, по его мнению, у него увел. И я, блять, должен был каким-то образом об этом догадаться!

Мика грустно усмехается, и я молча пялюсь на нее с немым вопросом. Не пойму, что смешного сказал.

— У меня была похожая история, — объясняет она. — Моя подруга еще со времен школы…

— Да, я помню. Коротышка с красными волосами, которая вечно таскалась за тобой.

Мика улыбается, но продолжает без иронии.

— Она перестала со мной общаться в прошлом году, потому что оказалась влюблена в нашего общего друга, который много лет подряд бегал за мной. — Ланская смеется, когда я хмурю брови, пытаясь не упустить все причинно-следственные связи. — Любовь часто побеждает дружбу, как бы печально это не звучало. Такая у человека сущность — жадная.

— Тогда что в ней хорошего? В этой любви?

— Наташа любит тебя, неужели это, по-твоему, плохо?

— Мама — это другое.

— Хочешь сказать, ты ее не любишь?

— Слушай, — я убираю наушники и сажусь, потирая глаза и голову, которая готова взорваться от перегрузки. — Я ее уважаю, я ей безгранично доверяю, я отдам за нее жизнь…

— Это и есть любовь! — взрывается Мика, машет руками в стороны и хохочет. — Ты так глупо отрицаешь, что любовь есть в твоей жизни!

— К чему вообще этот разговор?

— Я тебя люблю.

Она сбрасывает на меня это, как атомную бомбу. Время замирает, все вокруг перестает существовать, стирается в пыль и оседает радиоактивным пеплом. Она так просто произносит это, как будто говорит, что получила на экзамене пятерку. Как она может спокойно об этом говорить?

— Видишь? Любовь рядом с тобой, как бы сильно ты от нее не бежал.

Мика как будто и не сообщает ничего выдающегося. И я, черт возьми, не понимаю, почему меня так сильно долбит от дурацких слов. Я ведь сотню раз слышал это от той же Софы, но тогда оно не отвлекало, не учащало пульс, пока она не падала ко мне на колени, чтобы удивить новыми пируэтами. Сейчас же все тело и лицо пылают так, словно я в парилке высидел не меньше получаса. Я не могу пошевелиться, не могу думать, говорить, реагировать. Что она натворила?

— Ты мне нравишься, меня к тебе тянет, и я не перестаю тобой восхищаться, — хриплю в ответ, — но я уверен, что это все нельзя назвать таким дерьмовым словом.

— И не надо, — шепчет, — пока не надо.

И наперекор своим уверенным интонациям, отвернувшись, всхлипывает, будто все равно ждала, что я прыгну к ней в ноги и сотни раз признаюсь в любви. Это должно бесить меня, злить, да хотя бы раздражать, но сердце рвется на части.

— Мик, я не уверен, что после всего сумею…

— Все хорошо, правда. — Слеза, скатившаяся по ее щеке, говорит о другом. — Мне просто жаль.

— Меня?

— Того, что люди вокруг заставили тебя поверить, что любовь — это плохо.

И вот как? Просто как у нее это выходит? Сука, она бьет точно в цель и подрывает все к херам. Она как тот крохотный камешек, который, попав в лобовое, пускает паутину по всему стеклу. Она ломает систему, весь механизм. И я, хоть убей, не пойму, как она в эту муть по-прежнему верит, если собственный отец предпочитает ей свидание с коньяком.

— Не плачь, — я не узнаю свой нетвердый голос. Мика всхлипывает в ответ. Я подползаю, сажусь рядом, хватаю горячими ладонями ее лицо и заставляю посмотреть на меня. — Не надо, я того не стою.

— Ты стоишь каждой мысли о тебе, — говорит, уничтожая меня и все, что было до нее.

И я целую ее первым. Сам. Я бы целовал ее, даже если бы не ответила, но она крепко цепляется за меня, впивается в мою шею ногтями. Тянет вниз, и я уже читаю ее «да» между строк, но все равно спрашиваю, придавив весом так, что она никуда без моего разрешения не сбежит.

— Ты уверена? — задыхаясь, тихо, в надежде, что она не отступит. Только не сейчас, пожалуйста.

— Я хочу этого больше всего на свете.

Ее ответ — это чистый адреналин прямо в сердце, возвращает к жизни. Забывается всё и вся. И я не могу устоять перед ней, миссия провалена. Ну а если начистоту, откажи она мне, я бы долго и нудно умолял ее передумать.