Глава 24

Мика

🎶 JPOLND, Chess Theory Pan do Bare — The End (Stripped with Strings)

Чердак уже никто не закрывает. Ян ставит садовую лестницу на своей стороне, вот мы и бегаем весь день друг к другу, пока на улице бушует ураган. Пообедав у Бессоновых и опустошив холодильник, ужинаем мы у меня. Приходится разморозить на скорую руку стейки и пожарить на гриле с овощами не первой свежести, потому что доставка в такую погоду отказывается работать. К ночи ветер немного стихает, но все равно дождь хлещет так, что страшно высунуть нос за дверь. Вот мы и не пытаемся. Сменив в очередной раз наполнившееся ведро из-за протечки на крыше, с которой так и не сумел совладать Ян, мы договариваемся с ним вызвать нормальных ремонтников, как только все закончится, и теперь лежим у меня в комнате — я у изголовья, Ян поперек кровати — и болтаем обо всем на свете и, по сути, ни о чем.

— Мама написала, что дороги размыло, поэтому она останется ночевать в деревне, — читаю я сообщение с экрана мобильного.

— Угу, — он мычит, обнимая мои ноги и уткнувшись в коленки, которые я стараюсь незаметно свести сильнее. Так уж вышло, что я весь день ношусь по дому в пижамной майке, едва прикрывающей бедра, и сейчас, уверена, при желании Ян может легко разглядеть мое нижнее белье. Это немного смущает меня, несмотря на то что между нами было. Пусть даже я знаю, что, кроме домашних серых штанов, на нем не надето ни-че-го.

— Ты пахнешь мной. — Бессонов поел и, по-моему, размяк. По крайней мере, сейчас он кажется блаженным, спокойным и будто бы немного пьяным, хотя ничего крепче черного чая не пил. Ян поднимает на меня темные глаза и чуть склоняет голову набок. — Ты никогда не пахнешь ничем.

— Не люблю резкие запахи. У меня обостренное обоняние, на себе я чувствую все духи, химию для белья, даже какие-то легкие фруктовые ароматы раздражают до жути.

— Ты пахнешь моим парфюмом.

Он тянет носом линию выше по моим бедрам, щекочет кожу, намеренно дразнит, улыбаясь, а я закатываю глаза.

— Я это как-нибудь переживу.

Ян ухмыляется и наконец ложится рядом так, что его затылок упирается мне в живот. Я не могу сдержать себя, чтобы не зарыться пальцами в густые темные волосы.

— Меня раздражает твоя челка. — Я ерошу ее и зачесываю наверх, но она непослушно падает обратно на лоб и лезет ему в глаза.

— А меня, что ты прячешь это. — Бессонов резко оборачивается и кусает мое бедро. Я хохочу и притворно возмущаюсь, пока Ян преспокойно укладывается обратно. — Обожаю твою задницу.

Он говорит так легко, когда я вспыхиваю от каждого слова. Никогда не умела принимать комплименты, а его звучат еще и провокационно. Плюс он в это время внимательно изучает мою комнату, отчего у меня потеют ладошки, и частит пульс. Я убиралась наспех и теперь вижу все огрехи: из комода торчит лямка бюстгальтера, книги расставлены не по порядку, а на полке рассыпался сухоцвет — видимо, задела букет, когда судорожно вытирала пыль.

— Нравятся цветы? — Ян явно прослеживает мой взгляд, не догадываясь о том, что творится у меня в голове.

— Не сказала бы, но внимание, когда их дарят, всегда приятно.

Он после каждой моей фразы будет выдавать фирменную усмешку? Потому что из-за нее у меня невольно сокращаются мышцы между ног.

Боже, дай мне сил. И выдержки.

Ян изучает обстановку вокруг. Очень простую, между прочим, еще более простую, чем у него в комнате — я тоже не люблю лишний хлам и обожаю спокойные тона. Он молчит и не делает резких движений, но это все равно кажется мне до безумия странным, потому что в моей спальне прежде не бывали парни. Ни один из них. Как-то так сложилось. Это место всегда было для меня маленькой крепостью, где я защищена от всех бед.

— Двадцать пятое и двадцать девятое июня… что отмечено на календаре? — спрашивает, потирая челюсть, где выступил небольшой синяк, о происхождении которого я не спрашивала, но догадываюсь.

— Последний экзамен и мой день рождения.

— М-м, значит, ты рак? — и снова уголки его губ ползут вверх.

— А ты увлекаешься астрологией?

— Нет, но подумал о том, что раком ты должна смотреться отменно.

— Ужас, — прыскаю я, потому что он невозможен! — Так ты поэтому король душа? Потому что водолей?

Я смеюсь собственной шутке, не замечая, что Бессонов внимательно вглядывается в мое лицо. И только теперь соображаю, что немного спалилась, но есть ли смысл скрываться после моих признаний?

— Я знаю, когда твой день рождения, если ты об этом. Еще с детства.

Пожимаю плечами, а Ян молчит некоторое время, будто сканирует мой мозг или подбирает шифр к остальным секретам. Ну выглядит очень сосредоточенным. Потом также без слов тянется к карману и закидывает в рот леденцы. Сегодня кофейные. И пока я не успела впасть в уныние, размечтавшись, что когда-нибудь смогу просто взять и поцеловать Бессонова сама и без повода, лезу к нему с новыми вопросами.

— Почему ты полируешь машины, если можешь этого не делать? — Ян задирает брови, вроде бы не понимает вопроса. Притворщик. — С деньгами твоего папы ты можешь вообще не работать.

— Могу, — чеканит без каких-либо эмоций, — но все равно полирую.

— И ты не ответил… — хочу возмутиться я, а Ян меня перебивает.

— Тот же вопрос к тебе. С новым отчимом ты…

— Он мне не отчим.

— Хорошо. С новым папочкой ты могла бы тоже прохлаждать булки, но вместо этого пашешь по ночам в злачных клубах.

— Уже доложили? — почему-то не могу сдержать улыбки.

— Конечно, — кивает мне.

— Тогда один-один.

Ян в ответ плавно скользит пальцами по линии бедер к моему животу, цепляет майку за край и задирает все выше, а я невольно сжимаюсь от его касаний. Не уверена, что готова к продолжению. Секс мне понравился, но между ног все еще саднит, и чувствую я себя неловко. Может, из-за яркой лампы.

— Откуда они? — задает вопрос, от которого я теряюсь, потому что совсем не ожидаю его услышать. Только спустя несколько секунд я понимаю, что Ян не собирается настаивать на чем-то большем, он всего лишь гладит мои застарелые шрамы.

— Обожглась, когда устроила вечеринку при свечах и на маминых каблуках плясала возле зеркала. Пыталась представить себя красоткой, которую все любят.

— Тебе не нужно это представлять, — Бессонов чуть сжимает пальцы на моем боку, кажется, случайно и бесконтрольно, — ты очень красивая. Плевать на всех.

Должно быть, я краснею, потому что Бессонов остается очень доволен произведенным эффектом.

— Как Наташа? — я не назло спрашиваю о ней, просто боялась спросить до этого. Уже несколько дней я не получаю новостей из больницы, так как сиделка, с которой я сумела подружиться, болеет, и ее подменяет кто-то другой. А сама я так и не решаюсь сунуться туда, чтобы не испортить выстраданное хрупкое перемирие с Яном.

— Собирался как раз к ней сегодня, — он не отвечает прямо, значит, без изменений. — Как стихнет погода, заеду сразу.

И я не жду, что Ян так просто продолжит диалог. Тем более поинтересуется делами моего папы. Вообще. Точно нет. Ни в одном самом фантастическом сценарии не вижу этих реплик, которые он произносит. Но он заговаривает, и у меня от его слов сердце пропускает удар.

— Когда ты собираешься в больничку? — И по его напряженному голосу я прекрасно понимаю, что речь уже не о Наташе.

— На выходных. В воскресенье, — запинаюсь я от растерянности. — Врач говорит, что можно. Мне надо. Я хотела бы, но… боюсь, если честно, — последнее я еле слышно шепчу.

Потому что правда очень боюсь встречаться с папой, боюсь, что между нами все безвозвратно изменится, боюсь даже думать об этом после всего. И особенно боюсь того, как отреагирует на мои слова Ян, но он снова меня удивляет.

— Если до обеда, то я смогу тебя отвезти. После тренировка перед финалом, и Василич убьет меня, если…

Я бросаюсь к Бессонову, прежде чем сама это осознаю. Руки, губы, да все тело тянется к нему, пока головой понимаю всю суть. Не успеваю себя отговорить, не ведаю, что творю. Просто целую его. Крепко, но нежно. Без языка, потому что этот поцелуй полон благодарности. Он короткий, но такой сокровенный, каких, кажется, у нас и не было пока. В нем вся я, все оттенки моих чувств.

— Спасибо, — я прихватываю губами кожу вокруг «судьбы» у него за правым ухом, — спасибо, — перемещаюсь, не разрывая контакта, к «братству» на шее слева и рисую зигзаг, чтобы задеть языком «силу» на другом плече. — Ты невероятный, Ян. Ты… у меня просто слов не хватает, чтобы выразить, насколько ты хороший человек, и как я надеюсь, что увижу на тебе «любовь».

Даже если это буду не я.

Я думаю об этом с комом в горле и, конечно же, не признаюсь вслух, но это правда. Я хочу, чтобы он полюбил, хочу, чтобы был счастлив, просто потому что желаю ему самого лучшего. Если любишь, отпусти — так говорят?

Может, и так, только не сейчас. Сейчас я лишь крепче вдавливаю пальцы в его плечи и грудь.

— Да ни за что, — он переводит все в шутку. — Это слишком слащаво.

Но когда я ничего не говорю и кусаю губу, чтобы не заплакать, вообразив его в голове счастливым с кем-нибудь другим, то замечаю, что Ян как-то странно смотрит на меня. И в этот миг я бы душу продала, лишь бы узнать, что у него на уме.

— Я так привык тебя ненавидеть, что не знаю, как любить.

— Я могу показать, — срывается с губ, и я тут же замираю. С этой паузой будто застывает и воздух вокруг нас, все частицы в нем. Все ждет. Трепещет и ужасается.

— Я думал, ты сейчас оседлаешь меня и покажешь все прелести позы наездницы.

Ян себе не изменяет.

— Дурак ты, — смеюсь я, без спроса ложусь рядом и обнимаю его крепко-крепко.

Так мы и засыпаем, сбив подушки вокруг нас, со свисающими с кровати ногами и вцепившись друг в друга, будто если отпустим, сказка закончится, и придется снова жить реальную жизнь.

Утром я нахожу Яна на крыше с «Керхером». Он чистит ее от веток и мусора, который разбросал ветер. В штанах, закатанных до колена, и, конечно, без майки. Я подглядываю за ним: как он ухмыляется себе под нос, думая о чем-то, как напрягает мышцы на руках, передвигая аппарат для мойки. Пока меня не ловят с поличным, но я даже не пытаюсь скрыть это — стою на лестнице, облокотившись на черепицу и подперев кулаком подбородок. Еще и вздыхаю так томно, что со мной все разом становится понятно.

— Шпионишь опять? — Ну, наверное, это уже прогресс, раз он спрашивает не «че ты пялишься на меня?».

— Хочу есть. Блинчики будешь? Со сгущенкой? Больше в холодильнике ничего нет, мы все съели.

— Если к этому завтраку прилагаешься ты, то мой ответ — да.

— А тебе палец в рот не клади.

Мы испытываем друг друга взглядами. Сексуальное напряжение явно растет, воздух вокруг плывет, как будто тронутый жаром пламени.

— Почему же. Положи. Я сделаю с ним то, что тебя возбудит.

Боже, это будет очень тяжелое утро. День. Я уже представляю, как много паршивых шуточек меня ждет с таким его настроением. И предвкушаю. Потому что, как бы ни сопротивлялась, чувствую откровенное счастье, какое не испытывала давным-давно. И я понимаю, что скоро нужно будет выбраться из дома, нырнуть с головой в реальную жизнь, показаться в универе, но… как же не хочу пока думать об этом. Не хочу думать о том, что мое счастье может разбиться о серые будни, которые полны проблем. Я хочу быть счастливой здесь и сейчас, даже если буду грустить в следующую минуту. Счастье — это ведь не конечная цель, оно как настроение или состояние. Это как быть голодным или уставшим — сейчас оно есть, а потом его нет. Оно не вечно, и это нормально. Я хочу быть счастливой в моменте. С ним. И никто мне не помешает.

Я оставляю Бессонова заниматься делами, а сама спускаюсь к себе. Разговариваю с мамой, которая беспокоится за меня, но уверяю ее, что все со мной хорошо. Про окно ей пока не говорю, а то сразу примчится домой. Умываюсь, привожу себя в порядок, меняю майку на похожую, только свежую, раз они так нравятся Яну, и, замерев перед зеркалом, с улыбкой разглядываю свое тело. Странно, но я не чувствую в себе изменений, хотя думала, что обязательно буду. Бедра не стали шире, живот остался таким же плоским, я не ощущаю себя взрослее или как-то иначе. Сейчас, когда уже ничего не болит, мне вновь кажется, что я все придумала. Лишь шум наверху напоминает, что нет. Я улыбаюсь своему отражению и убираю приготовленное белье обратно в комод, потому что хочу еще. Я готова. Я запомню Яна Бессонова, которого люблю всем сердцем, на всю жизнь.

С этой твердой установкой через полчаса я выглядываю во двор, где Ян моет стены нашего дома. При виде меня он отключает «Керхер» и голодным во всех смыслах взглядом наблюдает за тем, как я медленно приближаюсь с тарелкой. Я сварила сгущенку и заранее намазала блины, поэтому даю ему укусить уже готовый, и его протяжное «м-м-м» служит мне самой лучшей похвалой.

— Вкусный, как и ты, — произносит он, притягивая меня к себе за талию и кусая кожу на шее, из-за чего я невольно пропускаю вдох. — Подержи.

Он перекрывает воду и, отсоединив шланг, протягивает его мне, чтобы не испачкать о землю. А я наклоняюсь, ставлю тарелку на лестницу и, поддавшись порыву, открываю кран. Я обливаю Бессонова с головы до ног и замираю в ожидании бури, которая обязательно последует, судя по темнеющим в свете дня зрачкам.

Три, два, один…

Я бросаюсь в дом со всех ног и с диким визгом. Не слышу, но чувствую, что он мчится за мной, будто наяву, ощущаю горячее дыхание в затылок и накрывающую меня тень. На повороте цепляю ладонью стену — так заносит, но я не останавливаюсь. Бегу на второй этаж и почти успеваю распахнуть дверь в спальню, когда меня перехватывают за талию и кружат в воздухе, пока все вокруг не плывет. Ноги касаются земли, но устоять на них удается только потому, что Ян изо всех сил прижимает к мокрому телу и со всей яростью толкается в меня. Задирает майку и присвистывает, не обнаружив под ней ничего.

— Охренеть. — Он в каком-то властном порыве прикусывает мою шею, то место, где начинаются позвонки, и у меня подгибаются коленки, потому что я вновь это чувствую: он ведет, а я подчиняюсь ему. — Ты уже в порядке?

— Сейчас и проверим.

После моих слов Ян дергает меня за руку и поворачивает к себе, накрывает губами мой рот, не церемонясь, врывается языком и вытворяет такое, отчего мурашки полчищами устремляются вниз. Я смеюсь ему в губы, как ненормальная, отрываюсь от него, пячусь назад, глядя прямо в глаза, а он наступает — мокрый, взъерошенный, возбужденный. Не касаясь меня, продавливает в спальню, хлопает дверью и оттесняет к стене. Я зажата в углу. Сдаюсь. Никуда не хочу бежать. Мы оба медлим, хотя сделай шаг — и все начнется, но нет же. Глаза бегают по лицу, шее, плечам и вниз. Дыхание сбивается, разгоняет легкие. Мне становится жарко, как будто я стою под палящим солнцем Сахары, но это всего лишь Бессонов, который хочет меня. Из-за него я горю.

Он дотрагивается до пульсирующей венки на моей шее костяшками пальцев. Ведет ими в сторону, оттягивая ворот футболки, скользит вниз по ключице, цепляет грудь, из-за чего всего за один чертов миг напрягаются соски, и Ян это замечает, издает на выдохе короткий смешок. Ему нравится играть со мной, нас обоих это распаляет, поэтому я не делаю резких движений, жду, что еще выкинет. А он сдавливает мои ягодицы и подкидывает вверх. Раз, и я уже сцепляю ноги у него за спиной, царапаясь, хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть вниз, и бесконечно выстанываю его имя ему в рот.

Приземлившись на кровать, я пружиню на ней и отползаю подальше от Бессонова, но он за ногу спускает меня обратно. Наваливается сверху, целует, как в последний раз, и заводит мои руки за голову, а затем без стеснения, пошло ощупывая, проходится по моему телу. Еще мгновение, и он перекатывается на спину, а я оказываюсь сверху на нем. Влажные штаны, из кармана которых он достает презерватив, летят в сторону и со шлепком врезаются в стену. Моя майка следующая на очереди. Моргаю — и ее нет. Мне снова хочется прикрыться руками, согнуться, сгорбиться, спрятаться от изучающих глаз, но я быстро расслабляюсь, когда понимаю с какой похотью и нескрываемым восторгом, граничащим с обожанием, он на меня смотрит. Стискиваю зубы, распрямляю плечи и выставляю вперед грудь, которую Ян тотчас накрывает ладонью, мнет, гладит. Он облизывает палец и дразнит чувствительные соски, отчего я запрокидываю голову назад и издаю новый стон. А Бессонов, не входя меня, снова толкается и рычит в ответ.

Он садится, рвет пакетик из фольги, а затем помогает мне опуститься на него. Я почти не дышу, пока он заполняет меня, даже не шевелюсь, потому что это кажется слишком: слишком много, сильно, остро. Ян останавливается и дает немного привыкнуть. Сам сжимает губы и, притянув меня за затылок, легко бьется лбом о мой лоб. Глаза в глаза, губы к губам. Я тоже обнимаю его шею и плечи, перебираю пальцами влажные волосы и изо всех сил хочу верить, что «мы» случимся еще, что это не в последний раз. Я умоляю себя в это поверить и выдыхаю все сомнения за раз.

Мне не сразу удается поймать темп и подстроиться, между ног по-прежнему немного жжет, но Ян никуда меня не торопит. Он дает передышку после каждого толчка, придерживает мои бедра, контролирует каждое движение и сам двигается очень плавно, насколько может. Это не похоже на простой перепих или секс в голом его понимании. Уверена, здесь что-то большее, и я подожду, пока Ян это поймет.

Я ждала всю жизнь. Сумею подождать и еще.

— Я так сильно люблю тебя, — шепчу ему в губы и целую, чтобы не дать ответить, не дать испортить момент. Он для меня, и я хочу запомнить его таким.

С моим очередным признанием выдержка достигает пределов. Я срываюсь на непонятный ритм, потому что чувствую, что именно так мне особенно хорошо. Двигаюсь не вверх-вниз, а вперед-назад, трусь об него, и он очень быстро соображает, чего хочу. Ян подталкивает меня, чтобы несильно устала, но я все равно выбиваюсь из сил и продолжаю двигаться. Он протискивает руку между нами и давит на клитор, мелко перебирает пальцами и дразнит, подталкивая меня к оргазму.

— Давай, совенок, кончай.

Его слова будто дергают спусковой крючок, и очень скоро я вся сжимаюсь. Сжимаюсь и падаю к нему на грудь, пока он вбивается снизу и тихо, со сдавленным рыком кончает следом.

Ян отпускает меня всего на миг, чтобы лечь поудобнее на бок, а затем обнимает и кладет подбородок на мой затылок, поглаживая при этом спину. Мне сейчас так хорошо, думаю, как и ему, потому что под моей ладонью гулко бьется его сердце, и я…

— Это полный пиздец, — раздается у меня над головой хрипло. И я почему-то улыбаюсь, хотя совершенно точно не понимаю, хорошо все это или плохо.