Глава 25

Ян

🎶 Chet Faker — Gold

В субботу утром мы навещаем маму в больнице. Я скучал, рвался к ней, примчался, как только отступила непогода, но теперь, когда уже нахожусь здесь, меня накрывает беспросветная тоска. Где-то в районе ребер давит так, что не могу сделать нормальный вдох, желудок крутит, и меня тошнит. Все потому что, сколько бы посещений я не пропускал, ничего не меняется. Это неожиданно резко выбивает из колеи и долбит по нервам, которые, взбесившись, посылают в мозг сигналы тревоги. Все потому, что мама лежит посреди палаты в той же смиренной позе и тишине, разбавленной лишь жужжанием приборов. Это и правда так. Меня пугает это жуткое постоянство. Оно высасывает всю надежду. И только бодрый голос Мики, которая ставит на окно букет из маминых роз (из тех, что выжили после дождя) и рассказывает сиделке с мамой последние новости из жизни загородного поселка, удерживает меня на поверхности, чтобы я не ушел на дно и не опустил руки.

— И не смотрите на его синяк. Я все замажу так, что на фотографиях с выпускного ничего не будет видно, обещаю! — напевает птичка, которая кружит вокруг койки, постоянно поправляет одеяло, мамину прическу, горшки с цветами и взбивает подушку.

Мне, конечно же, пришлось рассказать Ланской обо всем: о драке с Саввой, роспуске стаи и прочем. Точнее, не так. Не пришлось, она меня не пытала, я сам захотел. А в ответ получил настоящий подарок, потому что Мика не стала меня жалеть, не полезла с умными советами или осуждением. Она молча выслушала и спросила о моих планах на лето после универа. А когда я невнятно ответил ей, что ничего не хочу, пока мама лежит без сознания, стала рассказывать о своих мечтах.

Мика мечтала уехать. После выпуска, до которого еще пару лет, она хотела уехать туда, где могла бы начать все сначала — так она сказала. И это прозвучало бы как прекрасный план, если бы неожиданно не ударило больно под дых. Я ведь и правда на мгновение потерял способность дышать, только представив это. Потому что на физическом уровне не мог сейчас думать о том, чтобы ее отпустить. Пусть даже лишь в предполагаемом будущем, которого у нас просто может не быть, но я не хотел ее отпускать. Знаю, что это эгоистично, знаю, что от неуемной жадности и не от большого ума, но я желал, чтобы она оставалась рядом. Отказывался думать об этом, просил самого себя не заглядывать так далеко и все же головой прекрасно понимал, что не сумею, не буду удерживать ее, чтобы она не зачахла рядом со мною. Перед ней открыт целый мир, я не в праве запирать Мику в клетке даже по ее собственной воле. Мне не нужна ее чертова жертвенность.

Сумел бы я пойти за ней? Другой вопрос. Я ведь уже принял тот факт, что желание отомстить ее отцу ни к чему хорошему меня не приведет. Маму это точно не спасет, только сделает Мику несчастной. Тем более, зачем мне надрываться, если Ланской сам себя наказывает каждый новый день своего жалкого существования. Позицию Мики и непоколебимость в выборе между папашей и всем остальным я до конца так и не понял, но принял, наверное. Столько ночей проецируя ситуацию на себя, я по итогу смирился с мыслью, что оборону девчонки не прошибешь. Ее безусловная любовь к людям, которые этого не заслуживают, обескураживает. Она любит меня, представляете? Это даже звучит дико, но я верю. Почему-то верю ей, как дурак. Хочу верить. Моей жизнью месть управлять не будет, но сути это не изменит, пожалуй. Я не оставлю маму одну. К счастью или к сожалению.

После больницы и всех этих бесконечно долгих и непомерно тяжелых тмыслей мое настроение падает. В нашей с Микой крепости на два дома было хорошо прятаться вдвоем, пока вчерашним вечером не приехала ее мама. Здесь, за пределами, в реальном мире все оказывается как-то отстойно, что ли. Мика поправляет мои рукава и болтает, что зря я не надел белую рубашку, в которой смотрелся так хорошо, что хотелось ее сорвать (это Ланской слова, не мои).

— Чем тебе не угодила моя праздничная футболка? — паркуясь перед универом, спрашиваю я и замечаю, как та напрягается, оглядываясь по сторонам, но настырно пытается делать вид, что все нормально.

— Может, тем, что она черная?

— Пойдет.

Ну какой мне на хер праздник после всего?

Я накрываю ее холодную ладошку своей и, сжав, заставляю посмотреть на меня.

— Эй, ты помнишь, что я говорил?

— Плевать на всех? — Ее губы крайне сексуально стреляют взрывным «п», когда она повторяет за мной. — Я все еще думаю, что это не лучшая идея. Твои друзья могут не понять…

— Здесь я соглашусь с Саввой, — напоминаю о разговоре, которые мы с ней обсуждали, — все уже закончилось. После выпуска я, скорее всего, не увижу большинство из них. Так что да, мне по хер на всех. И тебе должно быть. — Но по ее виду этого не скажешь. — И куда ты спрятала дикую пуму, которая вечно дерзит мне?

— Тут она, р-р-р, — забавно рычит, а я со смехом тянусь и коротко целую ее в губы, отчего девчонка тут же расцветает и краснеет так, сука, невинно, будто и не сбегала ко мне этой ночью, чтобы трахаться на барной стойке. Дважды. И еще раз на лестнице, когда до спальни мы просто не дошли.

Через полчаса должна начаться официальная часть торжественного толкания речей и вручения дипломов, поэтому во дворе полно выпускников, их друзей и родственников. И весь этот честной народ, ломая шеи, оборачивается в нашу сторону, когда мы выбираемся из машины и идем ко входу.

— Так вот как чувствовала себя Белла, — говорит Мика смущенно и невольно жмется ко мне под шелест разлетающихся сплетен.

— Ты о чем? — спрашиваю, отвлекаясь на Книжника, который машет издалека, и кучкующихся вокруг него парней из команды.

— Сумерки. Сцена, где Эдвард Каллен привозит Беллу в школу на своем «Вольво» и обнимает при всех.

— Так мне тебя обнять?

— Нет, — пугается, и глаза у совенка становятся еще больше, скоро вылезут из орбит. Она поправляет рюкзак на плече и собирается меня обогнать, чтобы оставить разбираться с последствиями одного, но я удерживаю ее, тормознув за руку в нескольких метрах от толпы. — Ян, у меня тесты, надо идти…

Я не хочу выводить ее из равновесия еще сильнее, тем более перед важным экзаменом, но не могу удержаться, чтобы хотя бы чуть не подразнить.

— Так я крутой вампир на супертачке?

Она ловит мой настрой и отражает улыбку, смирившись с тем, что удрать так просто у нее не получится.

— Ха, а я неуклюжая неудачница с плоским лицом. В целом, очень похоже. Но я всегда болела за накачанного оборотня, — бросает она, и я не успеваю отреагировать на выпад, когда Мика, встав на цыпочки, небрежно клюет меня в щеку и убегает в наш расчудесный храм знаний и науки.

Я ухмыляюсь себе под нос и после ковыляю к парням, которые явно ждут моих слов, чтобы выдать верную реакцию на увиденное.

— Бес, объяснишь? — кивает куда-то в сторону Дэн, пока я жму руки другим и здороваюсь на автопилоте с подоспевшим Саввой в черных солнцезащитных очках.

— Нечего объяснять, Ланскую никто больше не трогает, — говорю спокойно и жду комментариев, но даже Остроумов помалкивает.

— Тогда… — Книжник растерянно чешет репу и оглядывает всех по очереди, чтобы убедиться, что не один он ни хрена не понял. — Пойдемте внутрь? Зададим напоследок жару? Пусть нас точно запомнят!

Парни в ответ ржут и скандируют троекратное «да», пока я следую за ними с улыбкой во весь рот.

Декан толкает очень длинную нудную речь, от которой меня тошнит, но на этом наши пытки не кончаются. После его сменяют представители городской администрации и спонсоры, затем профессора и участники студсовета, а я уже мечтаю скорее свалить с этой ярмарки тщеславия. Парни тихо ржут, обсуждая что-то, и замолкают, когда их отчитывает заведующая кафедры. Я постоянно бросаю взгляды на часы, и мне кажется, что проходит целая вечность, на деле же и минутная стрелка не каждый раз двигается.

Девчонки, сидящие передо мной, обсуждают платья, которые наденут вечером в бар, где наши собираются отмечать выпускной. Его сняли в начале года, когда я еще принимал участие во всем, и мне это было интересно. Помню, вроде бы даже именно я настоял, чтобы выбрали его, а не «Золото», в котором мне не понравились позолоченные унитазы в уборных. Самое смешное, что все со мной согласились, хотя большинство сначала голосовали именно за цыганский стиль. А сейчас мне настолько побоку, кто с кем и что собирается пить. Жду, когда вручат корочку, и я официально буду свободен. От души благодарен отцу хотя бы за фамилию, потому что меня вызывают на сцену в первых рядах, передо мной только Аракелов, два Барановых и тип, чье имя я даже не повторю.

Забрав диплом, я не возвращаюсь на место, где сидел. Краем глаза вижу удивленные взгляды Дэна и многих других, но игнорирую их, ловлю фокус на дальней двери и шагаю к ней. В коридоре за актовым залом я выдыхаю, ерошу волосы, которые для приличия зачесал назад, потому что так бы понравилось маме, и проверяю телефон. Мика отписалась, что одна из первых сдала тест и уже ждет меня в холле. Я улыбаюсь и не замечаю, как спешу по лестнице вниз. Только когда чуть было не заплетаюсь в ногах, притормаживаю и сам над собой смеюсь. Что она сделала со мной? Чем приворожила, если мне на хрен не сдалась вся моя жизнь, где ее нет?

Я нахожу Ланскую в толпе еще издалека, среди снующих мимо студентов. Ничего не могу поделать, это, видимо, не лечится, глаза притягивает к ней, как магнитом, только она оказывается в зоне доступа. Сначала нахожу ее, а потом Софу, которая, блять, размахивает руками у Мики перед лицом. Я спускаюсь на несколько ступеней вниз и пытаюсь понять, что происходит.

— Сказала тебе! Сними ее! — Софа орет, будто ей лезвия под ногти загоняют в эту самую минуту, и тянет Ланскую за рукав кожанки. Моей кожанки, которую я сам, по своей воле отдал, потому что в ней она смотрится круче любой байкерши. Прям дитя рок-н-ролла.

— Отвали! — не теряется Мика и толкает Софу с такой силой, что та отлетает на метр назад, но тут же бросается на нее снова.

— Снимай! Она не твоя! Он никогда не будет твоим!

Лазареву тормозит Юля, девчонка Ильи, которая вечно следует за ней тенью и подтирает явные косяки, а перед Микой выпрыгивает красноволосая коротышка из ее рассказов, с которой они раньше таскались вместе.

— Я видела, как она приехала с Бессоновым. Все видели, Соф.

— Спасибо, но я обойдусь без адвоката, — заявляет моя девочка и, обойдя свою бывшую подружку, становится нос к носу с Лазаревой. — Тебе нужна кожанка? Сувенир на память о Яне? Прости, но…

Она хлопает по карманам, лезет под куртку, замирает, будто что-то нашла и достает… Я с трудом сдерживаю смех, потому что она показывает Софе средний палец. И такая гордость за нее растекается от сердца по венам. Я вроде бы и понимаю, что пора вмешаться, но не могу перестать балдеть от нее, упиваться ее силой и безбашенной храбростью. Мика, наверное, самый смелый человек, которого я знаю.

И она меня любит. Вот только за что?

Когда Софа в очередной раз рыпается на нее, я ломлюсь вперед и уже не молчу.

— Воу-воу, что здесь происходит? — подаю голос.

— Ян, ты… — Софа выдает фальшивую улыбку, а я делаю то, что должен был сделать еще на парковке — обнимаю Мику, положив руку ей на талию, и целую в висок. Не собираюсь устраивать показательные выступления, но мне нужно, чтобы все уяснили: кто обидит ее, будет иметь дело со мной.

— Все хорошо? — спрашиваю Мику, и она мне кивает.

— Да-да, все отлично.

Не могу оторвать от нее взгляд, даже зная, что все на нас смотрят. Не понимаю, как мог так долго просто ходить мимо, когда в ней меня цепляет абсолютно все. Как мог дышать с ней одним воздухом и не пьянеть от него? Как мог смотреть ей в глаза и… ненавидеть? Потому что не выходит теперь. Больше нет. В ее ярко-голубых глазах лучше, чем в серной кислоте, растворяется злость, обида и желание мстить. Рядом с ней я чувствую себя чистым и готовым к новым свершениям.

И не сразу слышу слезливый голос Софы.

— Пожалуйста, Ян…

— Что?

Я ведь не хотел всего этого, но Софа просто не понимает по-другому и не оставляет мне выбора.

— Она хочет поговорить с тобой, — поясняет Мика и смотрит на меня спокойно, будто не против. — Я подожду на улице, если вы недолго.

Она поджимает губы, глядя на сдавшую Софу, по щекам которой черными влажными дорожками растекается тушь. Мне самому не по себе от этого цирка и хочется извиниться именно перед Микой, потому что она заслуживает большего.

За что она меня любит, не пойму?

— Не уходи никуда с крыльца, — говорю ей, будто отдаю приказ, злюсь, сука, а затем поворачиваюсь к Софе: — Пять минут, не дольше.

Я иду вперед, зная, что она пойдет за мной. С Микой бы оборачивался после каждого шага, проверял, боясь упустить. С Софой все иначе. Ничего, кроме равнодушия, я к ней уже не испытываю. Как будто если она сейчас исчезнет, я только выдохну. По пути нетерпеливо дергаю двери — одну, вторую, третья наконец поддается. И едва я заворачиваю в свободную аудиторию, как Софа влетает следом и врезается в мою грудь, обнимая меня так, что вот-вот задушит.

— У нас ничего не было с ним, клянусь. Ян, поверь мне, пожалуйста. Ты должен мне верить!

Я ничего ей не должен.

— Мы так не договаривались, — я отстраняю ее от себя и отхожу на шаг, выстраивая дистанцию, и лишь затем продолжаю разговор: — Это все уже не важно. Мы расстались, нас больше ничего не связывает. У тебя может быть что угодно и с кем угодно.

— Потому что ты связался с этой сукой?

Нет, так не пойдет.

— Я пошел.

Бесполезная затея. Софа переполнена желчью, которая из нее так и прет. Она ненавидит всех и вся, потому что прежде всего не любит себя. Никогда не любила, оттого так агрессивно на всех реагирует: из-за неуверенности. И я пытался показать ей, что можно по-другому, но она ничего не хотела видеть дальше своего носа. И слышать тоже. Она зациклена на комплексах и с каждым годом обрастает ими все больше. Так и утонет, наверное, когда не выдержит их веса.

— Нет-нет-нет! — Она преграждает мне путь, тянется, но не трогает, будто боится обжечься. — У нас с Саввой правда ничего не было.

Она меня не слышит. Не желает слышать, что мне это уже не важно, но если хочет так, то я могу играть по ее правилам.

— И раньше не было? То есть ты с ним не спала до меня?

Софа меняется в лице. Видимо, они и правда сейчас не общаются, потому что она тоже не в курсе, что я посвящен во все подробности.

— Но сейчас и правда ничего нет, — продолжает настаивать она.

— Если ты врешь хотя бы раз, доверия к тебе уже не будет никогда.

— Стой, Ян! Пожалуйста… — она цепляется за мое запястье, царапает кожу.

— Меня ждут. Не заставляй применять силу.

Громкий всхлип. Истошный рев. Стук каблуков о паркет. Софу ломает во все стороны.

— Он ничего для меня не значит, это все ты… ради тебя! На кой черт тебе нужна была девственница? Я видела это в тебе, ты уже тогда был самым-самым! Я сделала это, потому что даже не надеялась тебя заполучить! Я понимала, что тебе не нужно в постели бревно! Я хотела понравиться тебе!

Она понятия не имеет, что мне нужно было.

— Ты же всегда был такой сдержанный, такой холодный! Никогда мне не говорил, что любишь меня! Я умирала каждый день! Я просыпалась и боялась, что все закончится! Каждое утро! Только во время секса я хоть что-то чувствовала от тебя… я…

Она едва не рвет на себе волосы, а меня не трогает это все ни хрена.

— Ты не пришел. — Софа опускает голову и тихо, сдавленно плачет. И вот это первое, что звучит почти искренне. — Солистка заболела, и я впервые танцевала главную партию, а тебя не было, ты не пришел. Я писала тебе…

Ее номер в блоке, потому что она строчит мне день за днем.

Я подхожу к ней, раскрываю сумочку, в которой никогда не помещалось ничего, но всегда имелись салфетки и зеркало с пудрой. Протягиваю и отдаю, не касаясь ни на миг.

— Приведи себя в порядок и поднимайся в актовый зал, иначе пропустишь свой звездный час.

— Что… что в ней такого, чего нет во мне? — она злится, злится и не отпускает, поэтому мне лучше быстрее свалить. Что я и делаю, обойдя ее и уже взявшись за ручку двери. — Это потому что у меня нет отца, который убил бы твою мать?

Она злится, плюется грязью и не понимает. И никогда не поймет, ей не дано.

— Моя мать еще жива. И Мика знает это лучше меня.