Глава 28

Ян

🎶 Нервы — Вороны

Мне не хватает воздуха. Еще не открыв глаза, пытаюсь сделать вдох, но у меня щемит в груди, и я ловлю панику. Кашляю, и от этого боль лишь усиливается в разы, простреливает куда-то в позвоночник. Искры летят из глаз, а я, стиснув зубы, пытаюсь сесть и понимаю, что левая нога кажется мне неподъемной — не нога, а молот Тора, блин. И только после вижу на ней гипс.

— Вы победили, — голос, отдаленно знакомый, заставляет меня оторвать взгляд от постельного белья в цветочек, на котором я лежу, и посмотреть на…

— Папа? Ты что здесь забыл? Я, походу, приложился башкой?

Но папа, сидящий в кресле напротив с бумажным стаканом кофе из «Старбакса», в белом фирменном поло и с ровным бронзовым загаром, выдает идеальную улыбку, и я понимаю, что это не сон. Даже в самых бредовых глюках отец никогда бы мне не улыбался.

— Тридцать три — девятнадцать, вы выиграли. Поздравляю с победой, — он говорит со мной без претензии и обвинений, как будто это в порядке вещей, и за последние десять лет мы хотя бы раз не орали друг на друга.

— Это явно не моя заслуга, если я здесь… — Краем глаза замечаю тусклый свет в окне и не могу разобрать, это приближается вечер или еще не отступило утро. — Стоп, сколько я здесь уже?

Вряд ли отец попивал кофе, если бы я находился в отключке каких-то пару часов.

— Со вчерашнего дня, ты проспал… часов четырнадцать, наверное. Ты потерял сознание. Врачи говорят, болевой шок, тебя накололи обезболивающими.

Четырнадцать, мать твою, часов. Дальше я не слушаю.

— Телефон. — Я оглядываюсь по сторонам, тяну руки к тумбе и шарю по ящикам через боль в груди и во всем теле. — Мне нужен мой телефон.

— Он в вещах, твои друзья привезли. Сиди, я подам.

Мы говорим так, будто это нормально для нас, и от подобной светской беседы меня бомбит еще больше. Я бешусь и поэтому чувствую больше физической боли, она меня приземляет. Копаюсь в спортивной сумке со сменной одеждой и нахожу телефон. Севший, блять. Еще и зарядки нет, она, наверное, в номере осталась.

— Мне нужно зарядить телефон или… дай свой, — осеняет меня, и, схватив новую модную мобилу папочки размером с кирпич, я тут же лезу в интернет, нахожу страницу Ланской и набираю ее по видео.

Гудки, дурацкие гудки. Мика не сразу появляется на экране, но когда я наконец вижу ее, у меня будто гора падает с плеч и дышать легче становится.

— Ян! Боже, ты живой! Я звонила Денису, но он ничего толком мне не сказал, и я… — она смешная, Книжника Денисом только мамка, наверное, зовет. Я сдавленно смеюсь, наблюдая, как Мика невообразимо быстро тараторит в трубку, будто боится не успеть сказать что-нибудь, как на ее милом личике сменяется десяток разных эмоций, и шиплю от боли в груди. Сука, это точно ребра, уже бывало со мной в первый год учебы, но сейчас больнее. — Что с тобой? Что ты повредил?

— Я в норме, жить буду. Пара ушибов, — не хочу пока говорить вслух о ноге и последствиях. — Скажи мне лучше, как мама.

Мика становится серьезнее и, сразу видно, старается контролировать каждое слово, но я вижу страх в ее глазах. Ее всегда выдают глаза.

— Стабильно. С тех пор как мы говорили, стабильно. Боже, я не должна была тебе писать и звонить, я… — Ланская едва сдерживает слезы и снова несвязно бормочет. — Прости меня.

— Брось. Ты обязана была это сделать.

— Когда ты вернешься? Мне страшно, я так боюсь, что Наташа… что ты… Я не справляюсь одна.

— Я думаю, скоро, — отвечаю уклончиво, потому что понятия не имею, когда вернусь, если по времени парни уже, вероятнее всего, по домам сидят и лечат похмельные после победы головы. А потом, заметив время на экране, я очень внезапно вспоминаю. — С днем рождения, малыш. Это ты меня прости, что сейчас не с тобой. Я обещал, значит, буду.

— Хорошо, — кивает слишком часто, нервничает и повторяет: — Хорошо. Спасибо. Я люблю тебя, Ян.

— Скоро вернусь.

Когда нас разъединяют, я еще какое-то время смотрю в пустой экран. Думаю о маме, Мике, о чем угодно, только не о себе. Я понимаю, что мне нужно домой. Срочно.

— Я рад, что у тебя кто-то появился.

— Это не кто-то, а Мика.

— Та девчонка из соседнего дома? — удивляет меня отец. Неужели он что-то помнит из жизни с нами? — Дочка Миши Ланского?

Но я не собираюсь обсуждать Мику с отцом.

— Что ты здесь забыл? — говорю резче, чем хотелось бы. Я был намерен произнести это безразлично, но в моем голосе слишком много накопленной злости.

— Мой сын получил серьезные травмы, как я мог не приехать.

Пропускаю муть мимо ушей, не концентрируюсь на словах про травмы. Еще рано, не сейчас.

— Нет, ты не понял. Что ты делаешь здесь? В Сочи? Я не верю, что ты по первому зову примчал из другой страны.

— Ты прав, я был на игре.

— Снизошел до простых смертных?

Отец никак не реагирует на мой выпад. Морда кирпичом — это у него профессиональная деформация. Он с таким же лицом разводиться к маме приезжал, бизнесмен хренов.

— Совместил деловую поездку с твоим матчем. Ты ведь не делишься своими успехами…

— А ты будто спрашиваешь.

— …приходится узнавать все самому.

— Василич сдал?

— Не вини тренера, он всего лишь держал меня в курсе событий. В любом случае, информацию о вашей команде можно легко найти на сайте университета.

— Ну конечно. И с чего такое рвение быть посвященным в мою спортивную судьбу?

— Глупый вопрос. Потому что ты мой сын.

— Глупый разговор. По-моему, у тебя избирательная память, так как вспоминаешь ты об этом, только когда тебе удобно. Пришел повлиять на меня своим весомым словом? Так мне по хер на твое мнение. Василич пожаловался, что я не хочу «уехать жить в Лондон»? — попытался пропеть я, но между ребер опять резануло, будто ножом.

— Ушиб и трещина в нижних ребрах, слава богу, внутренние органы не задеты. Это все пару недель боли, но есть и плохая новость. Твоя нога.

Я уже знал, что ничего хорошего ждать не стоит, если на ней, сука, гипс.

— У тебя разорваны связки. Травма очень противная, но я говорил с представителями английского клуба…

— Понятно, что тебе нужно.

— Они впечатлены и готовы ждать до осени.

— До осени я разрыв не вылечу.

Даже если у меня было бы желание, которого нет.

— В Израиле есть частная клиника, я узнавал.

— Какой ты шустрый.

— За десять недель тебя полностью поставят на ноги. Если начать сейчас, ты успеешь…

— Нет, — выплевываю я, устав слушать бред. Выплевываю категорично, жестко, с кашлем и последующим матом.

— Это твое будущее, Ян.

— Верно. Мое будущее. Ты к нему не имеешь никакого отношения.

— Ты совершаешь большую глупость, — выдает отец ну с очень умным видом. Прям мудрый старец, мать его. Но, по сути, сейчас он тот самый бизнесмен, который видит во мне выгодный товар и хочет дорого продать. Его никогда не волновали мои чувства и желания.

— Тебе нужны проценты? Так ты их не получишь.

— Глупости не говори.

— Я никуда не поеду, — ставлю точку, но папа настырно тянет из нее запятую.

— Если это из-за твоей матери…

— Даже не смей о ней говорить! — взрываюсь я, злюсь, причиняю себе боль, но даже не замечаю этого.

— Я говорил с врачами. Если бы не девчонка, твоя мать была бы уже мертва. Дело пары секунд. Она не жилец, пора свыкнуться с этой мыслью. Терапия, которую пробовали, не помогает, никаких изменений. Ее мозг и тело медленно, но верно отказываются работать. Надежды нет, ты должен это уже понять! — наконец-то он возвращается к привычному крику. Так-то лучше.

— Не хочу слышать! — ору ему в ответ. — Тебя не было рядом с нами, ты не имеешь права совать свой нос…

— Имею! — повышает голос. — Я плачу́ за все. И сейчас специалисты говорят, что больше ничего не могут сделать. Ей нужен…

— Не смей даже произносить это! — Я дергаюсь, и капельница вылетает из вены. Прижимаю ладонь, чтобы остановить кровь.

— …хоспис. И паллиативная помощь.

— Ты не посмеешь ее заживо похоронить.

— Хоспис — это не дом смерти, а достойная жизнь до конца. Не веди себя, как ребенок. Будь взрослым, если решил вести себя по-взрослому.

И снова он душит меня этим напускным спокойствием.

— Нет. Тебя плевать на нас! Ты везде видишь выгоду. Если дело в деньгах…

— Я тоже любил твою мать, — не кричит, но говорит таким ледяным тоном, что по спине прокатывается дрожь. — Я не убийца. Но есть разумные пределы для всего.

Я не слышу его. Не слушаю. Для себя я принял решение и его не изменю.

— Если дело в деньгах, то можешь не платить, я все сделаю сам, — повторяю. Я тоже умею быть настойчивым. Все-таки сын своего отца.

Я уже прикидываю в голове целый план, продумываю подробно. Сейчас, пока буду мучиться с ногой, попробую влезть к Книжнику в долю, они с братом все-таки пытаются что-то мутить со ставками на спорт, и у них вроде бы получается. Где найду на взнос? Займу денег или возьму кредит на первое время, если мне кто-то даст его. У мамы, так уж и быть, оставлю одну сиделку, сам, если понадобится, буду дежурить у нее, чтобы дешевле было. Савва еще недавно рассказывал, что его друг развозит алкоголь по ночным тусовкам и хорошо поднимает на этом. Можно и туда вписаться, если лавочку еще не прикрыли. Вариантов масса, было бы желание.

— Дело не в деньгах. Ты гробишь свое будущее.

— Мне не нужно такое будущее! Я никуда не поеду.

Сам восстановлюсь, не впервой, разберусь во всем. Будет дольше, зато я буду дома. В жопу все эти чудо-лечения за бешеные бабки, полгода понадобится или год — я подожду. Терпения мне не занимать.

— Встреча с представителями английской стороны назначена на конец сентября. Это твой шанс. Не потому что я этого хочу, а потому что ты этого достоин.

— По хуй. Я остаюсь. Сам разберусь с мамой и всем остальным, можешь подтереться своими деньгами.

— Ты сейчас говоришь на эмоциях, я подожду.

— Отвали.

— Ян. — Я отворачиваюсь в другую сторону, не собираюсь продолжать гнилой разговор, но отец не уходит. Он никак не оставит меня в покое! Меня трясет, но я держусь. Я не сдамся при нем. — Я видел, что ты можешь на поле.

— Одна игра ничего не значит, мне повезло и…

— Я видел не одну игру.

Я с ходу врезаюсь в него взглядом. Желание убивать гонит по венам кровь, мне становится жарко теперь. И вот на хрена он врет? Что за театр он тут устроил? Пусть делает звезд из своих новых домашних питомцев! Их там трое у него от модели, которая «мэйд-ин-Израиль». Я видел в интернете фотографии счастливой семейки в рождественских колпаках, кто-то да стрельнет.

— Мне плевать.

— Мне нет.

Когда я собираюсь послать отца, тот будто чувствует: убирает стакан на пол и локтями упирается в колени, ерошит короткие волосы с заметной проседью. Этот жест мне кое-что напоминает, но я не хочу сравнивать нас. Что бы ни говорили, я не похож на него. Мы разные от и до. И я не брошу маму.

— Хорошо. Сейчас не время говорить об этом. Тебе нужен отдых и…

— Мне нужно домой.

— Я поговорю с врачами.

— Мне нужно сегодня же.

Если он желает поиграть в папочку, пусть, блять, доставит меня домой. Это все, чего я хочу.

— Хорошо. Я узнаю, что можно сделать.

Он поднимается, бросает в мусорку стакан.

— И стой, — говорю я, а отец застывает в дверях и смотрит так, будто я ему тут душу начну мигом изливать. — Мне нужна зарядка для телефона.

Он явно что-то хочет сказать, но кивает молча. Выходит из палаты, а я… я не пла́чу, нет. Просто, блять, не могу сдержать одну-единственную чертову слезу.

Следующим утром меня выписывают и вместе с отцом везут на представительской тачке в аэропорт, откуда после завтрака в ВИП-зале, от которого я не отказываюсь, чтобы не сдохнуть, мы летим бизнес-классом домой. На костылях, врученных мне папой, я чувствую себя самым настоящим калекой, но выбора у меня нет. Недели две на ногу точно нельзя наступать, а дальше видно будет. По прилете нужно записаться в травму на прием. Есть знакомый врач, может, нашаманит что-нибудь, он часто и раньше латал меня.

Мике звоню уже перед вылетом. Заспанный совенок пялится в экран, пытаясь разодрать глаза. Десять утра, она все еще в больнице. Не ушла, как не гнал ее. Настырная, вредная и… моя. Сейчас меня так тянет к ней через все километры, что я физически чувствую вибрацию в ребрах. И ни хрена это не из-за трещины.

— Через час буду дома. Из аэропорта сразу к вам.

— Тебе, может, отдохнуть? Как нога?

Про ногу мне пришлось сказать, чтобы не разрыдалась от вида гипса при встрече, про остальное ей пока знать ни к чему. Потом разберусь с синим фингалом во всю грудь.

— Нормально нога. Тот же вопрос. Ты вообще спала?

— Да, конечно, — врет она, мешки под глазами трехдневные скопились. — Спасибо за цветы!

Она поворачивает камеру, чтобы я видел огромный букет разноцветных гипсофил на подоконнике, который отправил вчера — меньшее, что я мог сделать, не сдержав обещание быть с ней в ее день, а затем снова показывает себя.

— Дамы и господа, мы готовимся к взлету, — доносится из самолетных динамиков, и я быстро сворачиваю разговор.

— Ерунда. Скоро буду, уже вылетаем.

Мика целует меня в экран, а я прячу от отца телефон, потому что он косится на него. Не знаю, как объяснить, но не хочу Мику делить ни с кем. Вообще. Это все только между нами. И мне плевать, что подумают другие.

— Я буду в городе еще три дня, — говорит отец, когда мы, прилетев, спускаемся по рукаву в терминал. — Остановился в «Рэдиссоне». Обратный билет забронировал и на тебя тоже…

— Зачем?

— …поэтому, если ты решишь… — опять начинает отец.

— Не надо, — уже устало прошу я. Сил спорить с ним и препираться больше нет. Я устал, как мертвец. Просто хочу к маме и к Мике. А потом спать. Нужно обязательно выспаться перед встречей с Книжником, голова не варит, а она мне необходима. Говорил с ним вчера и не въехал ни фига. Схемы у них все равно какие-то мутные, вечером еще раз попробую разобраться.

— Я на связи, — подытоживает папа, спасибо и на том. — Мой водитель тебя отвезет.

Нас и правда встречает два черных мерседеса. Мы с отцом разъезжаемся с интервалом в несколько минут, и я, наконец, выдыхаю. Отвечаю тренеру и парням: они пишут без конца, поздравляют, вроде как парятся за меня и обещают навестить. Спрашивают, чем могут помочь, но как-то не по себе от всего этого. Я не люблю быть обязанным, и мне не нужна простая вежливость, как-нибудь обойдусь. Им пора привыкать к мысли, что они ничего мне не должны. Стаи нет, их вожак ушел в туман. Прямо красиво так ушел, про это можно даже кино снять, «Коламбия Пикчерз» вообще представляет?

Конечно, я зол из-за всего. У меня ничего по жизни не идет ровно. Всегда или карабкаюсь вверх, или лечу, как по склону, вниз и расшибаюсь башкой о сугроб. Видимо, нагрешил я нешуточно в прошлой жизни. Может, я фашистом был? Или кем-то вроде Ганнибала Лектера? Или Смоловым, не забившим пенальти в четвертьфинале с хорватами у нас на чемпионате мира? Не знаю. Я перестаю думать об этом, когда машина тормозит у знакомой мне больницы.

— Вам нужна помощь? — спрашивает водила.

— Нет, сам справлюсь. Вещи только, пожалуйста, достаньте мои.

— Ваш отец распорядился, чтобы я отвез вас домой, поэтому я буду ждать здесь.

— Я надолго.

— Ничего, это моя работа.

Закатив глаза и не в силах больше спорить, я беру костыли из рук водителя и шагаю к крыльцу. Матерюсь, потому что гребаные старые больницы с высоченными ступенями, скользким бетоном и шатающимися перилами бесят жутко. Я звоню Мике и плечом прижимаю телефон к уху, хочу предупредить ее о том, что приехал и поднимаюсь к ним. Может, она уснула или вышла куда поесть, или что еще. Тянутся длинные гудки, и я считаю их вместе с каждой ступенью — один, второй, третий. Они никак не заканчиваются, а за ними на мое «я здесь» летит надрывное «Ян», и я все понимаю без слов.

Бросаю на хер костыли. Допрыгиваю до этажа на одной ноге и, хромая, по стенке спешу туда, к ним, к ней… И замираю посреди коридора, когда Мика выбегает ко мне. Я разбиваюсь о метры между нами и не чувствую боли в ребрах, когда она со слезами врезается в меня. Потому что в груди зияет черная дыра.

— Ян, она только что… они не смогли.

— Я понял, — выдаю тихо. Голос отказывает. И теперь меня снова тянет в темноту. Бесконечную, жужжащую, пахнущую отчаянием темноту.