Глава 29

Мика

🎶 PEGAS — Не обнулиться

Мне никогда не было так больно. За себя точно нет. А от одного взгляда на Яна я как будто умираю изнутри. Ощущаю жжение и холод в груди, мурашки и болючие иголки на кончиках пальцев. Кажется, что все нервы оголены, будто сердце режут без наркоза… Боже…

Бессонов спокоен. Третий день подряд он ведет себя очень сдержанно и тихо, и от этого мне еще больнее. Он похож на ходячий труп: не спит и не ест, почти не разговаривает, а если и отвечает, то лишь короткими фразами вроде «да» и «нет». Проведи рукой перед лицом — даже не моргнет. И теперь я хорошо понимаю смысл выражения «будто выкачали всю жизнь». Ян все время смотрит куда-то в пол, и руки у него свисают вдоль тела, как ненужные. Я обняла его сегодня, а он так и стоял, не шелохнувшись. Боже…

Ян не плачет, не идет на контакт, ушел в себя. Кого он сейчас ненавидит? В ситуации с моим папой я чувствовала ненависть именно к себе за собственное бессилие. Это то, что зудело под кожей: не спасла, не уберегла, не помогла, не оказалась рядом. А Ян… он заслуживал хотя бы успеть. Я знала, что все плохо, понимала, к чему идет, но молилась и молилась без остановки, чтобы он успел. Видимо, Бог оказался занят другими делами и не услышал меня.

Мама, с которой я сталкиваюсь всего раз, потому что все время провожу у Бессоновых, пытаясь просто поддерживать жизнь в их доме и не давать Яну сильно напрягать ногу, говорит мне, что он с Наташей и без того прощался слишком много раз, что он должен это пережить. Но кому? Я верю, что мама знает, о чем говорит, потому что бабушка умерла очень и очень внезапно, и они с ней не успели помириться после глупой ссоры (спор был из-за курятника, который мама предлагала снести, чтобы бабушка не надрывалась из-за десятка свежих яиц в неделю). Понимаю, что некоторые лишены и этой возможности — в последний раз подержать любимого человека за теплую ладонь, но все равно считаю, сколько раз ни скажи «прощай», этого всегда было и будет недостаточно.

И, слава богу, так считаю не я одна.

Ян зря думал и думает, что никому не нужен. Да, он вернулся с загипсованной ногой и трещиной в ребрах, о которой я догадалась, крепко обняв и выбив из него сдавленное «полегче». Да, он грустный, разбитый, неразговорчивый и вообще не образец лучшего друга, но тем не менее его любят. Такого, какой он есть — со всеми преимуществами и недостатками. И ему не приходится разбираться с организацией траурной процессии одному, этим занимается его отец. А на самих похоронах появляются, кажется, все без исключения. Савва и Денис стоят по обе стороны от него, как два телохранителя, и молча удерживают: Ян невольно оступается на костылях, когда первые горсти земли летят вниз, а парни не дают ему упасть. Они и все другие члены стаи, вся команда. Приперлась даже Софа, стоит в черных очках позади толпы, но, наверное, тоже хочет, чтобы он просто знал — она рядом. И я уверена, это много значит для него. Он осознает это не сейчас, а чуть позже, когда болевой шок пройдет, когда схлынет адреналин, бьющий по венам из-за принятия ужасной правды, когда Ян отпустит защиту и позволит реальной боли пробраться в сердце, чтобы перемолоть ту в труху и жить дальше. Вот тогда он поймет, насколько это ценно.

Ян не прав. Он все еще вожак. Его ценят и любят. Его будут помнить, даже когда он уйдет. Парни так и сказали ему, перед тем как оставили одного у гранитного памятника с Наташиным именем и после того как молча обняли толпой.

— Ты не забывай своих слов: «Кто единожды волк — волк на всю жизнь», — говорит Илья за всех вместо бесконечных соболезнований. И звучит это так по-особенному, будто ребята на самом деле — крепкое братство, единый организм. Мне повезло меньше, я никогда не чувствовала ничего подобного. — Обращайся. Всегда. Поможем, чем сможем.

Это коротко, односложно, но более емко, чем речь, которую, судя по фильмам, обычно толкают с трибуны в католической церкви. Это объясняет все.

— Ты был прав, стаи больше нет. Но мы не стая. Мы друзья, — Илья хлопает Яна по плечу и не ждет от него ответа. Кивает и уходит.

— Из него получится хороший капитан, — первое, что я слышу от любимого Бессонова и наконец совершенно бездумно и во весь рот улыбаюсь. Потому что он постепенно, но оживает, его сердце медленно оттаивает, прямо как у Кая. Ян касается пальцами тыльной стороны моей руки, невесомо поглаживает и наблюдает, как в ответ начинает рыдать навзрыд природа, обрушиваясь на нас проливным дождем.

Дождь — это знак? Тогда что он, черт возьми, значит? Наш вечный саундтрек, которому я подвываю тихо сквозь сжатые губы. Не хочу сейчас беспокоить Яна, отвлекать от мыслей, заставлять его делать что-то, поэтому просто прячу нас под зонтом, чтобы не промокнуть до нитки, пока Бессонов буравит взглядом размокшую землю и готовится оставить маму. Теперь уже навсегда.

Этим же вечером мы сидим вдвоем на диване в его гостиной и обнимаем друг друга: он меня со спины, я — его руки, которые лежат на моем животе. Не уверена, сколько мы молчим — час или два после ужина, пока Ян вдруг не шепчет мне в затылок то, что я очень боялась услышать.

— Я не могу здесь находиться. Нужно сменить картинку.

Мурашки разбегаются от шеи и по позвоночнику, заставляя шевелиться даже самые мелкие волоски на теле. Я знаю о его разговоре с отцом: о том, что тот позвал сына с собой и хочет общаться, что посещал его игры и наблюдал за ним издалека. Ян все рассказал мне, и с того момента я боялась услышать именно это.

— Ты уедешь? — опережаю то, что он собирается сказать. Словно мне будет легче от того, что спрошу сама. Как будто сумею подготовиться, предвосхитить, справиться, и это не разобьет мне сердце. — Вы с папой…

— Нет никаких «нас с папой», — он злится, кусается, но не отрицает, что уедет. Я смотрю на него через плечо и понимаю, что он это сделает. Наверное, я об этом даже знала.

Забавно (совсем нет), как выходит. Ян так хотел остаться, цеплялся за дом изо всех сил и теперь уезжает.

— Это правильное решение, — говорю, игнорируя скрежет сердца о ребра, которое пытается просочиться сквозь них и вырваться наружу, чтобы сказать правду. Говорю, давясь шипами, застрявшими в горле. — Так будет лучше. Сейчас главное — твое здоровье, потом — все остальное.

— Я больше не знаю, что правильно, а что нет, — отвечает он довольно резко, смотря куда-то в пустоту поверх меня, но затем фокусирует взгляд на моем лице и как-то… смягчается, что ли. — Не могу оставаться здесь. К черту отца.

Слышать это грустно, потому что Ян теперь в своей семье совсем один. И, как по мне, очень глупо жить прошлыми обидами перед лицом настоящего горя.

— Ян, но ведь он твоя родная кровь, твоя семья…

— Ты моя семья! — выдает он злой истошный крик, который рвется будто из глубины души. Ян резким движением тянет вниз ворот черной траурной рубашки, которая кажется символом конца — конца студенческой беззаботной жизни, спокойного существования в любви с мамой. Он обнажает передо мной татуировку на груди, прямо под сердцем и прижимает к ней мою ладонь, которая за один короткий миг становится влажной от волнения.

— Ты единственная, кто у меня есть, — выдает он с горящими глазами, вспыхнувшими румянцем щеками и пульсирующей венкой на шее. Это признание пробирает насквозь. Я понимаю, улавливаю смысл между строк, двадцать пятый кадр, который вопит словами о любви. Я знаю, что он хочет этим сказать и не прошу большего, хотя сейчас, наверное, многое бы отдала, чтобы услышать от него то самое «люблю». Оно развеяло бы все страхи. Но я точно не имею права сейчас об этом просить.

Я тянусь и целую моего плохого и хорошего, злого и доброго, но такого правильного для меня Бессонова. Вспоминаю, как смеялась и плакала из-за него, как искренне и глупо полагала, что могу его ненавидеть, и как вдруг решила, что сумею его разлюбить. Я думаю о нас и касаюсь его губ своими снова и снова. Кажется, мы и не целовались так ни разу. Чтобы вроде бы и нежно, и осторожно, только облизнув уголки рта и едва столкнувшись языком, — отступить. Это, пожалуй, новый уровень, когда можешь укротить похоть, отсрочить секс, чтобы просто и совсем невинно целоваться, как будто мы еще в школе: украдкой, по углам, между уроками, прячась в его объятиях от всего мира.

Я шепчу ему, что я у него по-настоящему есть. А про себя, словно мантру: мы вместе и обязаны друг друга не потерять. Меня ужасно страшит его отъезд. Я не представляю, что это будет значить для нас, но я должна его отпустить, чтобы он вернулся ко мне. Чтобы оставил все позади и шагнул навстречу с открытой душой. Иначе ничего не выйдет.

Жадина. Я такая жадная, и без того ведь получила больше, чем мечтала, а мне все мало, мало, мало… Нельзя сейчас быть эгоистичной, потому что Ян в свое время не поставил меня перед выбором. Хотя мог. Он не заставил пойти против папы, он был рядом, несмотря на его боль. Он любил меня, любил как мог, и это чувствовалось в жестах, интонациях и банальных вопросах, с чем мне сделать бутерброды, когда я работала над текстами у него допоздна. А я полюбила отвечать ему «удиви меня», и тогда он загорался азартом, лез за какими-то приправами, чтобы из остатков вчерашней еды сотворить мишленовский деликатес.

Он уедет, а я отпущу. Если нам не суждено быть вместе, то мне придется это пережить. Ромео и Джульетта, Бонни и Клайд, Селена Гомес и Джастин Бибер… Всех их ждал плохой конец, несмотря на, казалось бы, очевидную любовь.

— Ты должен согласиться.

Я не успеваю продолжить, потому что Ян огрызается.

— Не уговаривай меня свалить, будто тебе понравится разгребать здесь все дерьмо одной. При том что ты сама собиралась уехать.

— Не сейчас, — это честно. Сейчас у меня впереди два года учебы, так и не открытое письмо от издательства на почте, которое начинается с поздравлений, и… папа. Они с мамой как раз должны были вернуться домой сегодня. — Сейчас я не могу, — говорю честно.

Кстати, об издательстве. Я была очень удивлена обнаружить письмо от них, когда залезла в электронную почту, но до сих пор не прочитала его. Рука не поднимается открыть, прямо как тот самый долгожданный подарок, найденный с утра под елкой. А вдруг там совсем не то, о чем я думаю? Вдруг это меня разочарует или разозлит? Как потом притворяться, что все в порядке, когда было столько надежд?

Но если это то, о чем я думаю, то полагаю, Вика отправила им наши с ней работы — на всплывающем окне в ноутбуке было видно, что меня благодарят за присланный материал, который я естественно не посылала (струсила, так и не нажала кнопку «отправить»). И я честно хотела написать Медведевой, спросить ее, может быть, даже поблагодарить, но… нет. Я все еще не готова. И не хочу быть готовой. Я не такая распрекрасная, какой Ян меня считает, я не умею легко прощать.

— Слушай, — он отодвигает меня и сжимает ладонями мои щеки, из-за чего я чувствую себя толстым мишкой, — выкинь из головы всю эту дрянь о том, что нам не суждено быть вместе.

Чего? Откуда он?..

— Я много думал обо всем. Смотрел под разными углами и… Признайся твой отец, это ничего бы не изменило для нас с мамой, но точно сделало бы тебя несчастнее. А я все также злился бы, отыгрывался на тебе из-за него. В один момент, скорее всего, сорвался бы, и история повторилась. А будь все хорошо, будь мама жива… Наверное, к концу лета я бы не выдержал подглядывать за тем, как ты загораешь на заднем дворе, думая, что меня нет дома, и…

— Похитил меня, запер у себя в спальне и воспользовался секретным оружием? — шучу я, чтобы не заплакать, а Ян сводит брови, пытаясь сохранить серьезность, присущую разговору, но улыбка уже растягивает его рот. — Прости, я не сумела смолчать.

— Детка, я знаю, что мой язык — это твой наркотик.

— Боже, только не начинай про личный сорт героина, ты выучил все цитаты из фильма?

— Лишь самые тупые.

— Я запрещаю тебе смотреть вторую часть без меня!

Мой палец застывает у Бессонова перед носом. Тот как-то неожиданно клацает челюстью и прикусывает его, а затем мы дружно смеемся, надрывая животы и легкие.

— Иди ко мне, — он снова раскрывает объятия, и я в них тотчас падаю. Забираюсь к нему на колени, прижимаю ладонь к груди, чтобы слышать биение сердца, утыкаюсь носом в его шею. — Я бы сдался. Ты бы меня дожала своим несносным характером, и я бы обязательно трахнул тебя. А потом еще и еще…

Он улыбается мне в волосы, тихо бормочет какую-то ерунду и целует в макушку.

— Наверное, я был готов к тому, что она уйдет, — теперь его голос снова похож на загробный — глухой, низкий и даже немного хрипловатый. — Мне все еще хреново, но, наверное… да. За эти три месяца я будто свыкнулся с мыслью, как бы не отрицал.

Я киваю, хотя здесь не нужен мой ответ.

— И я уеду, — все-таки говорит он, выжимая из меня слезы. — Я не собираюсь играть с отцом в дочки-матери и на расстояние выстрела не подойду к его выводку, но нога… — Ян покачивает гипсом над полом. — Это и правда нужно исправлять. Не хочу быть калекой и хромать целый год.

— Ты просто боишься, что не догонишь меня, если я от тебя убегу? — пытаюсь я заигрывать, потому что, если перестану нести всякую чушь, разревусь в голос.

— Убежишь. Конечно, — цокает он, а затем меняет тон на обольщающий. — Прикую наручниками к батарее и применю оральный секс. Будешь еще умолять не выпускать тебя из дома.

— Мечтай.

— Ах вот оно как! — возмущается, посмеиваясь, и атакует щекоткой мои ребра. Я дергаюсь, кричу, а после все еще пытаюсь отдышаться, когда он продолжает добивать меня: — Нужно понять, что делать с домом. И с детейлингом, кстати, это хорошие деньги.

— А как же предложение играть в…

— Я получил травму, совенок, — левый уголок его губ подпрыгивает вверх, и на мгновение на щеке появляется милая ямочка. — Давай будем честны: восстановиться за такой короткий срок практически невозможно. А даже если я и наберу форму, не факт, что они все еще будут меня ждать. Поэтому нужен план Б. И согласно нему я не могу быть одноногим калекой, как твой детектив, книги о котором ты переводишь.

Я резко поднимаю на него глаза.

— Ты читал?

Я полагала, что меня очень тяжело удивить, но Ян…

— Конечно, ты ведь так вкусно рассказывала про него, — он наклоняется и тянет носом у моих волос. — Жду, кстати, продолжения, ты давно не обновляла главы.

— Было немного не до этого, — еле слышно говорю я, и он отвечает мне глубоким вздохом.

— Мы улетаем рано утром.

— Я приду проводить тебя.

— Нет, не надо, — от его слов сердце пропускает удар. Черт, оно вообще забьется снова? — Я не хочу прощаться, потому что это ни хрена не прощание. Я не знаю, задержусь ли там. Может, завтра уже вернусь, и тебе вновь придется терпеть мою рожу.

— Хорошая рожа, что с ней не так? — я закатываю глаза, а Ян сжимает руки на моей талии и еще ближе притягивает к себе, хотя между нами и без того нет лишних миллиметров.

— Мы увидимся. Скоро. — Десять недель — это вечность, за которую можно постареть, а не скоро. — Но сейчас спокойно разойдемся по домам, как в любой другой день.

— Мы оба знаем, что было бы в любой другой день, — бормочу под нос о сексе и не могу скрыть обиду в голосе.

— Ну почти в любой другой день, сейчас я не…

— Я понимаю, — перебиваю его.

И несмотря на то что мы вроде бы и попрощались на словах, на деле же продолжаем сидеть, обнимая друг друга. Нам вместе так хорошо, что я боюсь встать и рассыпаться без него. Глупости, конечно, говорю. Земля не перестанет вращаться после отъезда Бессонова, жару за окном не сменят сибирские холода, мое сердце не остановится… если вдруг меня не схватит какой-нибудь ранний инфаркт. И я утрирую, знаю, но как же точно это описывает, что я чувствую на душе — я рассыпаюсь без него. Вроде бы совсем недавно я страдала, что Ян улетает на соревнования, и мы не увидимся несколько дней. Мы целовались, пока таксист не надорвал гудок, и это было неделю назад, а кажется, прошла целая вечность.

Когда совсем темнеет, я каждую новую минуту собираюсь оторвать себя от Яна, встать и уйти. Но он молчит, не отпускает, не возражает, чтобы я и дальше гипнотизировала стрелку на часах. Мы приходим в себя, только когда в окна бьет яркий свет фар, и я вспоминаю, что мама должна вернуться из лечебницы вместе с папой.

— Я пойду.

Раз, и я на ногах, больше не касаюсь Бессонова — это как с пластырем, чем резче, тем меньше боли. А дальше все просто: прыгнуть в кеды, открыть дверь, выскочить на улицу и… услышать за спиной шаги. Черт. Зачем Ян вышел за мной? Зачем продлевает агонию? Тем более он знает, что может увидеть моего папу. Между нами с Бессоновым все хорошо, но я отдаю себе полный отчет, что он не обязан радоваться общению с моим отцом. Хватает того, что он будет терпеть его по соседству.

Если вернется.

Машину глушат, я набираю побольше воздуха в легкие, готовлюсь ко всякому. Но, к моему удивлению, из арендованного «Пежо» мама выходит одна. Что случилось? Я сразу ожидаю худшего, обнимаю себя руками и подхожу ближе, а она смотрит поверх моего плеча и хмурится.

— Где папа? — перехожу к сути, потому что сейчас это волнует меня больше всего.

— У Саши. Я устала их слушать, приехала домой. Он вернется, как закончат.

— Что он делает у своего адвоката? — я напрягаюсь, даже сглатываю с трудом. Что я упустила? И почему мама бросает непонятные взгляды на Яна. Я оборачиваюсь и понимаю, что он тоже странно смотрит на нее. Они определенно знают больше меня. Но Ян молчит, хотя обозначившиеся скулы говорят за него.

— Насколько я поняла, дело будет пересмотрено из-за…

Я невольно ахаю. Боже. Конечно. Как я могла об этом не подумать? Наташа умерла, и это ужасно, это разбивает мне сердце, но… я совсем забыла, что это может значить для папы. Тяжкий вред и смерть, пусть и по неосторожности, это ведь разные статьи уголовного кодекса и разное наказание.

— Мам, ему продлят условный срок? Е-его хотят посадить?

Страх подбирается и сдавливает мое горло, отчего я заикаюсь.

— Он хочет сознаться, — выдыхает мама, и совсем не похоже, чтобы ей это было безразлично.

— Что?

Мне кажется, я умираю от ее слов, потому что перед глазами на перемотке проносятся жуткие картинки: папа за решеткой, его сгорбленная спина и поникшие плечи, пустой взгляд и…

— Пусть не страдает этой херней, — слышу я позади себя. Мы одновременно поворачиваем головы к Яну. — Никому не нужно его сраное благородство.

Я вроде бы и понимаю, очень хочу верить, что понимаю смысл сказанных им слов, но все равно чувствую растерянность. Ян не хочет, чтобы отец сознавался?

— Молодой человек, выражайтесь, пожалуйста… — мама не сердится, но пытается контролировать ситуацией, что ей явно не под силу. Ян не слышит ее или не слушает.

— Если он сознается, у тебя будут проблемы. Он что не слышал о лжесвидетельстве? — Бессонов говорит так просто и раздраженно, словно бурчит из-за дождя, который снова испачкал его только намытую машину. — Я найду и придушу его собственными руками, если пострадаешь ты.

— Ян…

Я касаюсь его предплечья и чувствую холодными пальцами горячую кожу.

— Я все сказал, — а это уже злее. Его злость растет, как температура на градуснике, опущенном в кипяток. — Эгоистичный ублюдок! Его замучила совесть, и он решил очистить душонку, чтобы попасть в рай? Так вот ни хера у него не выйдет! Пусть несет свой ебаный крест до конца!

Последние слова он выплевывает, точно пули, которые свистят у меня в ушах, проходя по касательной. Но я стою, не двигаюсь, потому что они не задевают меня, и потому что он имеет полное право на них.

— Маму с того света его признание не вернет. Так в чем смысл?

Он успокаивается, мотает головой и становится… грустным? Неподходящее слово. Безотрадный — на это прилагательное я как-то раз наткнулась, когда занималась переводом. Значение: не содержащий радости. Так вот в Яне будто и не остается ничего.

— Я серьезно, — повторяет он ни то для нас, ни то для себя. — Пусть доигрывает свою роль и не попадается мне на глаза.

Ян гипнотизирует меня, и когда в диалог вмешивается мама, я даже вздрагиваю от неожиданности.

— Мне очень жаль, — произносит она то, что я совсем не думала от нее услышать. — Жаль, что все так вышло.

— Я позвоню, как доберусь, — бросает Ян после неловкой, затянувшейся паузы и уходит, не обернувшись, а мы с мамой так и стоим на месте, глядя в сторону захлопнувшейся двери.