Глава 45

Союз мужчины и женщины должен быть чем-то значимым. Он должен дарить надежду, силы, мощь, магию и радость. Он должен быть похож на огромную и неприступную крепость, выложенную из камня своими руками. И всё, что находится в пределах этого места, принадлежит им. Они должны чувствовать себя в безопасности, ведь строили так долго и с огромной любовью. Они прошли через высокие барьеры и острые камни, переплыли океаны. Это небывалая сила. Так где эти стены? Где эти сильные воины, где эти камни в жизни? Почему они перестали защищать? Почему они так легко позволяют течь крови и с удовольствием впитывают её в себя? Почему несправедливо разрушается крепкий союз, лишая мужчину и женщину того, что их когда-то скрепляло? Почему крепость убивает любовь?

— Белоснежка.

Вздрагиваю от прикосновения Лазарро и оборачиваюсь.

— Нам пора ехать. Мы уже и так опаздываем. Только на погребение успеем, — мрачно говорит он.

Киваю ему, тяжело вздохнув.

Не могу поверить, что всё стало таким ужасным и чёрным за каких-то пару минут. Даже меньше. Мы рождаемся иногда в течение нескольких часов, а умираем так быстро. Слишком быстро. Где эта чёртова справедливость, когда она так нужна?

Мрачное небо, чёрное платье и такого же цвета пальто. Всхлипы женщин и лица мужчин, перекошенных от горя. Бледные. Не верящие. Убитые.

Ощущаю, как Лазарро касается моих пальцев, обтянутых чёрной перчаткой. Поднимаю на него взгляд, пока священник говорит речь у могилы, и вижу в глазах Лазарро безмолвную поддержку. Кладу голову ему на плечо, и он целует меня в волосы. Мне так стыдно… я не могу говорить об этом ни с кем. Абсолютно ни с кем. Особенно, с Лазарро. Я чувствую вину за всё, что случилось. Я глупая. Глупая. Глупая. Я могла спасти. Могла уберечь. Могла. Но не сделала этого. Забыла о чёртовых яблоках, которые легко превращаются в пули и убивают. Сколько уже можно терять?

— Нам нужно поехать в дом Сэла, чтобы выразить свои соболезнования, — шепчет Лазарро. Бросаю взгляд на кладбище и киваю.

Всё так тихо. Марта не плачет. Хотя я на неё не смогла смотреть, как и на Сэла, но я и не слышала её голос, а он звенит уже второй день в моей голове. Её крик. Её слёзы. Её пальцы в крови. Карл… прости… прости меня… Пабло…

Мы входим в дом, в котором нет ни одного напоминания о горе. Нет чёрных лент, траурных лиц. Есть люди, облачённые в самые изысканные наряды и Мартини. Закуски и официанты. Словно никого только что не похоронили в семейном склепе. Словно жизнь продолжается.

— Сэл, мне так жаль… я соболезную, — выдавливаю из себя, впервые за всё это время, встречаясь с его угасшим взглядом. Его серое лицо теперь навсегда останется в моей памяти, как и этот проклятый день.

— Спасибо, дорогая моя. Спасибо, — Сэл выдавливает улыбку для меня и целует меня в щёку.

— Сходи к Марте, хорошо? Сходи к ней. Ты ей нужна. Очень нужна, а я… я не знаю, что делать. Боюсь потерять её… помоги мне, Лавиния, — сдерживаясь изо всех сил, шепчет он.

— Да… конечно. Я поднимусь к ней, — кивая, бросаю взгляд на Лазарро. Он проводит ладонью по моей талии, отпуская меня наверх.

Нахожу комнату Марты и стучусь.

— Уйди. — Слышу её приглушённый голос.

— Марта, это я, — тихо говорю.

Через несколько секунд дверь распахивается, и подруга с мертвенно-белым лицом и такими тёмными волосами на контрасте кожи падает в мои объятия.

Она не плачет. Не стонет. Не воет. Она просто обнимает меня, а я готова орать от боли внутри. Кричать. Но сцепляю зубы, чтобы не расстраивать её ещё больше.

Марта заводит меня к себе, и мы садимся на диван. Она предлагает мне бокал с виски. Отказываясь, качаю головой.

— Прости меня… прости, — шепчу, сжимая её руку.

— Ты ни в чём не виновата. Мы всегда знали, что такое может случиться. Наших убивают чаще, потому что Сэлу нравится иметь большую семью и много детей. Но теперь их так мало… мальчиков… их нет…

— Марта…

— Нет, я не страдаю, — она перебивает меня, словно не слыша. — Мне просто жаль, что я согласилась, вообще, на эту жизнь. Жаль, Лавиния. Я была хреновой матерью. Была хреновой подругой. Я хреновый человек, раз мне не больно. Я не плачу, как остальные. Сэл смотрит на меня, ожидая, что я вот-вот сойду с ума, но я чувствую себя нормально. Это страшно. Неужели, у меня нет сердца, ведь Карл… наш красавчик Карл…

Она залпом выпивает виски и кривится.

— Марта, это шок. Ты ещё не отошла от него. Вы все в трауре. И Карл…

— Пабло. Он был таким счастливым. Таким счастливым, Лавиния. Он никогда так не улыбался мне, как тебе. И он зачастую всё бросал, а тогда он решил проявить силу, но поздно… всё всегда поздно. Мы не успеваем так много. Не успеваем, по сути, ничего. Тратим свою жизнь на дерьмо. На роскошь. На деньги. На лживые улыбки. А потом… потом остаётся гроб. И этому гробу не скажешь, что ты любила… хреново любила, как умела, любила. Гроб это ничто, понимаешь? Трупы тоже. Это уже не живые. Они не слышат тебя. Они не понимают тебя. Ты ничего не успеваешь. И последнее, что ты говоришь — это дерьмо. Плохое дерьмо. И они умирают, помня это дерьмо. Господи, наш красавчик…

Марта хватается за голову.

— Но ведь…

— Я помню его улыбку. Помню, что он всегда смеялся. Хохотал, когда я ему говорила, что его накажут. Карл никогда и ничего не воспринимал всерьёз. Как же я буду без него? Как? Он был моим другом… больше, чем другом… как брат. Мы смеялись вместе. Он помогал мне. Всегда во всём помогал. Тебе… он так любил тебя… а сейчас что? Что? Ничего в этой грёбаной жизни не имеет больше значения. Ничего. — Она поднимается с дивана, а я в шоке смотрю на неё во все глаза.

— Марта, Карл жив…

— Ещё жив, ты хотела сказать? Ещё немного поживёт? Да нужно прямо сейчас и его похоронить! Его всё равно убьют! — Марта яростно взмахивает руками, а я ужасаюсь тому, что она отрицает реальность. Она выбрала щадящий для себя способ пережить утрату.

— Карл в госпитале. Он выкарабкается. Он уже пришёл в себя. Не хорони живого, Марта. Карл заслужил больше, чем отпевания при жизни. А Пабло…

— Ему не было больно. Не было. Я знаю. Я бы почувствовала. Матери же чувствуют что-то? Я ничего не чувствовала и не чувствую. Я была хреновой матерью. Я не страдаю, понимаешь? И я специально не привязывалась к нему. Я не любила…

— Побойся Бога, Марта, что ты несёшь? — раздражённо перебиваю её.

— А где твой Бог, Лавиния? Он помог тебе, когда твоя мать заболела, и ты продала себя? Он помог, когда на тебя объявили охоту? Хоть в чём-то тебе помог? Нет. Не помог. Так что это ты не неси хрень. Пабло мёртв. Сына у меня больше нет, а когда будет убит Карл неизвестно. Но он будет убит.

— Марта, ты в трауре и в шоке. Это горе за тебя говорит. Ты страдаешь, так не отрицай этого. Не отрицай. Не стыдно испытывать горе утраты. Не стыдно плакать. Не стыдно быть слабой прямо сейчас! Очнись! Ты потеряла сына! Сэл потерял сына! Ему тоже нужна твоя помощь! Вы должны справиться с этим вместе! Вместе! Ты спряталась здесь, чтобы тебе не сказали правду! Пабло мёртв! Карл жив! — выкрикиваю, поднимаясь с дивана и подхожу к ней. Её огромные глаза, полные муки, разрывают моё сердце.

— Это больно. Я знаю, что больно. Знаю. Проведя с ним всего один день я, действительно, влюбилась в этого ребёнка. Он был замечательным. Он ангел. Так не обрывай его крыльев, Марта. Отпусти его, и твоя жизнь на этом не заканчивается. Не обмани его ожиданий. Это сложно… да… это так сложно. Когда я уже думала, что моя мама умрёт, то готовилась к этому. Я отпускала её, но не смогла отпустить. Так и ты делала то же самое. Знала, что могут убить, но всё же держала его руку…

— Я отпустила её. Отпустила, Лавиния. Отпустила, и его убили. Просто так убили. Я готовилась… Когда он родился, даже не смотрела на него, отказалась его кормить. Отказалась нянчиться с ним. Пыталась его не любить. Я пыталась… И он отомстил мне. Я убиваю своих детей. Что я за женщина? — Марта медленно падает вниз, плача, но я подхватываю её, и мы вместе оседаем на пол.

— Не кори себя. Не кори. Мы справимся. Я буду рядом с тобой. Мы переживём это время. Это так больно, но мы сильные. Хоронить своих детей ужасно, Марта, и я не могу понять всей острой муки, которую ты испытываешь. Но я рядом… и буду рядом столько, сколько тебе понадобится, — шепчу, гладя её по волосам.

Марта долго плачет, утыкаясь мне в плечо, обтянутое чёрной тканью платья. Оно промокает полностью. Я не знаю, как поддержать Марту сейчас, потому что сама плакать не могу. Словно внутри меня какой-то барьер. Сильный. Высокий. Мне кажется, что если я расплачусь, то не смогу остановиться. Никогда… и даже в ту ночь я не плакала. Мне страшно, оттого что я просто оправдываю себя тем, что боюсь позволить себе слёзы, а на самом деле моё сердце стало чёрствым. Этого боюсь тоже. Мне страшно, что я не плачу. Страшно, что горюю, испытываю злость и боль, жалость и ненависть к себе, но слёз нет. А Марта так ждала в ту ночь, что хотя бы одна слезинка скатится по моей щеке…

Я не знала, что можно убить так тихо. Практически незаметно. Пабло ведь только дёрнулся в моих руках от силы пули, прошедшей внутри его черепа. Выстрел был кривой. Страшный. Даже не в висок, а по косой. Ребёнок умер на месте. В моих руках, пока мы падали на землю. И я ничего не поняла. Ничего. А надо было сильнее прижать, закрыть собой… но нас закрыл Карл. Он быстрее понял, что случилось. Закричал и толкнул нас вперёд, и вторая пуля задела его. Она прошла насквозь в паре миллиметров от сердца и застряла в куртке уже мёртвого Пабло. Я видела достаточно крови. Её было очень много в моей жизни, но эта кровь была другой. Слишком невинной и слишком яркой.

Меня пытались увести оттуда, но я отбивалась. У меня упал телефон. Я даже забыла, что звонила Лазарро. Я ползла к Карлу. Мне не позволяли к нему притронуться до приезда кареты скорой помощи. А Марта… качала мёртвое тело своего сына, держа его в руках. Целовала его лицо и убеждала, что ему не будет больно. Скоро ему помогут…

А потом ужас. Сэл и Лазарро приехали в госпиталь практически в одно время, где находились мы все. Киллера не поймали. Он успел убежать, бросив оружие без каких-либо отпечатков пальцев. Я не смогла смотреть в глаза Сэлу. Не смогла поднять на него голову, услышав его полный боли крик. Он кричал так, что волосы встали дыбом. Он кричал от потери одного сына и вероятной потери второго, потому что мы не знали, что будет с Карлом. Лазарро ничего не сказал. Абсолютно ничего. Он просто обнял меня и был рад тому, что я жива. Только я. Я понимаю, что его не касаются дела другой семьи… но это был ребёнок. У него вся жизнь должна была играть яркими красками. Мне не хотелось ни с кем говорить. Лазарро увёл меня в машину, пока Сэл предавался горю. Было много людей, членов их семьи. И моя уверенность в том, что я обрела свою семью, разрушилась снова.

Узнав, что Карл выжил, и его перевезли в послеоперационную палату, Лазарро вернул меня в дом. А там уже все знали о случившемся. Даже Изабелл молча обняла меня и повела наверх. Нет, я не была в шоке. Мне было ужасно больно. Я боялась потерять Карла. Боялась узнать, что он тоже мёртв, и больше никогда я не смогу услышать его смех.

— Лавиния.

Дёргаюсь в сторону, крепче прижимая к себе Марту, и поворачиваю голову. Сэл сидит на корточках рядом с нами, так и оставшихся на полу.

— Уже очень поздно. Поезжай домой. Лазарь ждёт тебя. Я сам положу её спать. И… спасибо тебе за всё, Лавиния. За последнюю веру в моего сына тоже. — Сэл целует меня в висок, и я передаю ему Марту, заснувшую на полу.

Я недостойна благодарности. Я не принимаю её, ведь могла и спасти Пабло… могла. Я знаю что могла, но расслабилась. Сколько раз жизнь должна меня учить никогда и ни при каких этого условиях не делать?

Мы возвращаемся в дом после похорон, и я иду к себе. Лазарро не следует за мной, чтобы поговорить. Он оставляет меня одну. Я не знаю хорошо это или плохо. Я не знаю нужен он мне сейчас или нет.

Даже если учесть, что я практически не спала с той ночи, то должна хотя бы сейчас заснуть, но не могу. Я ворочаюсь, кручусь в кровати и решаю, что мне требуется помощь. Алкоголь или таблетка, ну хоть что-нибудь.

В темноте спускаюсь вниз и замираю, когда слышу разговоры, доносящиеся из кабинета Лазарро. Он не спит, как и Изабелл, как и Итан. Я могла бы попросить Итана, он знает, где лежат все таблетки и точно мог бы найти для меня снотворное. Подхожу к двери, прислушиваясь, чтобы не помешать им. Вдруг они не хотят меня видеть.

— Ты должен ей сказать, Лазарь. Лавиния имеет право знать…

— Нет. И вам обоим я запрещаю открывать свои рты. Это добьёт её. Она и так считает себя виноватой из-за того, что предложила выйти в город вместе с ребёнком, а ещё это, — резко обрывает Итана Лазарро.

— Но дело куда серьёзнее. Киллер начал стрелять наобум. Он положил пятерых просто так…

Что? Я думала, что только Пабло погиб. Я не слышала о том, что убили кого-то ещё.

— Не просто так, а чтобы замести следы, и никто не понял, за кем он охотился. Камеры говорят, что он сбежал и скрылся на территории Ренато. Это уже дело Сэла и Ренато, а не наше. Мы можем только помочь Сэлу поймать его…

— Господи, Лазарь, ты же понимаешь, что Ренато попросту не следит за своей территорией, и киллер знал, что там можно спрятаться или перебежать на другую, чтобы скрыться. Он уже давно спрятался и ждёт, когда ваши семьи начнут убивать друг друга из-за какой-то шлюхи…

— Изабелл, заткнись! — кричит Итан. — Ты задолбала уже оскорблять её! Она будущая любовница Босса, и даже тебе придётся целовать её зад, если будет такой приказ! Сейчас не в этом суть!

— Но разве я не права? Из-за какой-то нелепой дуры погибло столько человек! Что вы в ней нашли? Она тупая, как пробка! Она должна чувствовать вину за то, что не умеет думать своей идиотской головой, а только причёски на ней носить! Пабло погиб случайно! А вы продолжайте делать вид, что она не виновата!

Толкаю дверь и с ужасом смотрю на всю компанию.

— Что ты сказала? Почему Пабло погиб случайно? — шёпотом выдавливаю из себя.

В кабинете повисает отвратительная, тяжёлая тишина. Лазарро злобно смотрит на Изабелл. И если взглядом было бы можно убить, то она была бы уже трупом с многочисленными дырками в теле.

— Лавиния, тебе послышалось. Ты что-то хотела? — Итан первый отмирает и подходит ко мне, но я отскакиваю от него и юркаю в кабинет.

— Что она имела в виду? Почему Пабло не должен был погибнуть? Почему я должна быть виновной в его смерти? Почему убили ещё пятерых? Почему вы должны убивать друг друга? — закидываю Лазарро вопросами.

Он тяжело вздыхает и качает головой.

— Мне нужна правда, какой бы она ни была. Говори. Говори мне, — шиплю я.

— Вышли все отсюда. Итан я требую, чтобы ты объяснил Изабелл правила поведения в моём доме, и это будет в последний раз. Больше я не предупреждаю. — Лазарро бросает суровый взгляд за мою спину.

— Да, Босс. Изабелл, за мной. Молча, идиотка, — цедит Итан. За ними закрывается дверь, и мы остаёмся одни.

— Что? Что случилось на самом деле? — шепчу я.

Лазарро немного отклоняется и что-то берёт со стола, а потом протягивает мне. Удивлённо смотрю на свою фотографию, сделанную на первом банкете. Я как раз поднимаюсь из-за стола, чтобы станцевать с Лазарро вальс.

— Эта фотография валялась рядом с винтовкой. Охотились не за сыновьями Сэла, а за тобой. Люди Сэла первыми добрались до места, где прятался киллер и поджидал, когда вы выйдете из ресторана. Сэл передал её мне сегодня, — мрачно объясняет Лазарро.

Охая, оступаюсь и падаю на диван.

— То есть…

— Ты была целью киллера. Видимо, когда Пабло обнял тебя…

— Он уже уходил. Карл потянул его в свою сторону. Я стояла за колонной…

— Которая скрывала тебя от его глаз, и он не мог прицелиться.

— Потом Пабло схватил меня за волосы и потянул к себе. Он неожиданно поцеловал меня и умер. В него выстрелили, а потом в Карла…

— Потом ещё в пятерых ребят Сэла, которые пытались добежать до киллера, увидев смерть Пабло. Он бросил винтовку и скрылся. Видимо, Пабло закрыл тебя собой, и пуля попала ему в голову, а должна была попасть в твою. Далее киллер решил, что нужно подчистить за собой и сделать хуже. Он быстро выстрелил в Карла, ради самого факта, а потом в ребят. Он хорошо и метко стреляет. Всем пули попали в голову, кроме Карла. Перед киллером не стояло задачи убить его, но сделать всё, чтобы Карл был ранен и, может быть, тоже умер. А также он оставил твою фотографию, чтобы Сэл знал, что смерть его сыновей — это случайность, а не покушение, и виновата в этом ты.

У меня всё переворачивается в груди. Её буквально рвёт в клочья от боли.

— Сэл…

— Нет. У него нет никаких претензий. Он попросил помочь ему отомстить этим ублюдкам, и всё. Передал мне фотографию, так как не мог раньше этого сделать из-за подготовки к похоронам и волнения за Карла. Но он предупредил меня, что тебя пытаются убить и убьют. Тем более это кто-то из наших. Фотография сделана на банкете, туда лишних не допускают. Столики, которые располагались в той стороне по ракурсу съёмки говорят о том, что это были приглашённые люди и мои люди. Я отдал приказ Изабелл поднять архивы и изучить всех, кто сидел там. Также она проверит, кто мог это сделать. Мы быстро найдём его…

— Господи. Это моя вина. Она была права. Если бы не я, то ребёнок остался бы жив. Пятеро мужчин остались бы живы…

— Белоснежка, не неси херню. Ты не виновата. Такое случается и часто. Не убили бы их в ту ночь, убили бы в другую. Не ночью, так днём. Это…

— Херню? Ты называешь шесть жизней хернёй? Где твоё грёбаное сердце, Лазарро?! Убили шестерых, один из них девятилетний мальчик, который только начинал жить! Где твоё сочувствие, в конце концов? У этих мужчин были семьи! Были родители или жёны, любовницы или дети! И теперь они похоронили их из-за меня! Не из-за случая, а из-за меня! Чёрт, да выстави ты меня на улицу! Пусть уже убьёт! Пусть застрелит, но хватит умирать невинным людям просто так! Хватит! — Со злостью швыряю фотографию на пол и вылетаю из кабинета.

— Белоснежка, остановись! Итан, останови её! — кричит Лазарро.

Но я ловко уворачиваюсь от рук Итана и выскакиваю за дверь дома босиком. Меня разрывает от вины! Она убивает меня. Сжирает. И так плохо. Больно… как я буду смотреть в глаза Марте, Сэлу… Карлу? Как скажу ему, что из-за меня погибло столько людей и ребёнок? Как буду жить дальше с такой виной! Как…

— Ты делаешь глупости! — Меня хватает за талию Лазарро.

— Отпусти! Пусть меня убьёт! Меня! Это был ребёнок! Мы хотели итальянский учить, а его убили, потому что он решил наклониться неправильно! Отпусти! — Луплю кулаками по руке Лазарро, но он тащит меня в дом. Я брыкаюсь, пытаясь вырваться из его рук, кричу. Просто в голос, чтобы справиться с болью. Я кричу. Кричу. Кричу… а потом… из глаз вырываются слёзы, и я слабею.

Горечь наполняет мою грудь. Я не могу дышать, скатываясь по Лазарро на пол. Он подхватывает меня на руки и несёт, а я скулю. Вою. Мне так хочется причинить себе боль. Сильную боль. Отомстить лишь себе за то, что случилось. Это нечестно! Нечестно! Где эта грёбаная справедливость?

— Тише, Белоснежка, тише. Ты не виновата. Твоей вины нет. Ты не можешь забраться в голову другому и заставить его что-то сделать. Это была не ты. Не ты нажала на курок. Не ты целилась. Тебе нужно смириться с тем, что справедливости в мире нет. Это выдумка для идиотов, чтобы легче было управлять ими. Манипулировать ими. Стадо. Белоснежка. — Лазарро качает меня в своих руках, а я плачу.

— Накажи меня. Я хочу… вниз… — Цепляюсь за его руку, но он отшатывается от меня.

— Нет. Не в таком состоянии. Боль сейчас сделает тебе хуже…

— Мне нужна эта боль! Накажи… это же я… я… я была…

Моё тело сотрясает от рыданий и вины. Лазарро вновь притягивает меня к себе, и сейчас он так мне нужен. Весь.

У меня есть сердце. У меня есть сожаление. Я умею сопереживать. И я не хочу больше быть в этом мире… Не хочу видеть, как из-за меня умирают люди. Не хочу.