Глава 1 · Вот такой переплет

Площадь встретила Марту навязчивым монотонным журчанием облупленного фонтанчика. В мутной, почти неподвижной воде лениво колыхалось несколько желтых листьев-корабликов, тщетно стремясь доплыть до несуществующего моря. Первым делом Марта, конечно же, огляделась в поисках Егора. Он клятвенно обещал, чёрт возьми, встретить ее с единственного за весь день автобуса, прибывающего в это богом забытое место.

Никого. Только кошка цвета старой пыли лениво перебежала дорогу, мелькнув между лужами, оставшимися после недавнего дождя, и растворилась в щели серых досок забора. Сквозь осенние запахи прелой листвы и влажной земли настойчиво пробивалось что-то странное — дурманящее, сладковато-мятное.

Марта постояла пару минут, прислушиваясь к этой журчащей тишине, потом со вздохом достала телефон. Экрану было решительно нечего ей сказать — ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Набор номера Егора утонул в долгих, монотонных гудках, которые становились всё безнадежнее и безнадежнее, словно сигнал уходил в другое измерение.

— Рит, — начала она, едва на том конце подняли трубку, и в ее голосе само собой послышалось раздражение. — Твой этот однокурсник меня не встретил. Что теперь делать? Ну да, я уже в Верже, стою как дура на пустой улице. Тут даже нормальной станции нет, автобус просто развернулся и уехал.

На заднем фоне раздался оглушительный детский рев, затем последовало цыканье, и, наконец, в эфир ворвался парадоксально устало-энергичный голос подруги:

— Март, не кипятись! Егор всегда был немного не от мира сего, мог просто забыться в работе. Ник, умоляю, помолчи секунду, потом слепим из пластилина дракона! Да, с крыльями! Извини… Так, адрес его мастерской. Я ему как-то отправляла тот самый чешский картон, куда-то же я записывала… Кажется, в блокноте с единорогом. Ник, если ты сейчас же не отпустишь кота, то я… Сейчас, Март, секундочку, я просто…

Марта прислонилась к холодному борту фонтана и с грустью представила, как этот день мог бы сложиться, останься она дома с чашкой какао и хорошей книгой.

— Так, вот, кажется, нашла! — просипело в трубке. — Улица Эмиля Штейна, дом семь. Запомнила? Аванс он тебе, кстати, перевел?

— Перевел, — подтвердила Марта.

— Ну вот и славно! Ник, нет, кота не… — Ребёнок взревел так, что заглушил последнюю фразу. Судя по победному мяуканью на заднем фоне, кот перешел в контратаку. — Перезвоню!

— Ладно, я как-нибудь сама… — пробормотала Марта уже в немую трубку.

Потом вздохнула, пытаясь выйти в навигатор. Колесико загрузки, медленно повернувшись несколько раз, застыло, кажется, совершенно окаменев.

Чертыхнувшись, она сунула телефон обратно в сумку, поправила ремень тяжелого рюкзака, набитого инструментами и материалами, и с обречённой решимостью шагнула на узкую улочку, уходящую от площади вглубь этого сонного царства.

Городок встретил её неравномерным ритмом, дома «дышали» явно не в унисон. Одни — с покосившимися ставнями, на которых облупившаяся краска держалась, как въевшаяся обида, другие, напротив, сияли новыми, резными наличниками, слишком свежими и жизнерадостными для этого сонного места. Кирпичные заборы соседствовали с плетёными, а над всем этим тянулись в воздухе пахнущие сыростью лозы дикого хмеля, уже начавшие краснеть, будто подёрнутые ржавчиной. Казалось, что здесь само время раскрошилось на куски разных эпох, и теперь их небрежно перемешали, как разноцветные стёклышки в детской мозаике.

Марта догнала старика в клетчатом пиджаке, который ковылял по мостовой, что-то объясняя таксе, явно страдающей ожирением. Животное тяжело переваливалось с лапы на лапу, его брюхо почти волочилось по теплому асфальту.

— Простите, не подскажите, как пройти на улицу Эмиля Штейна? — голос Марты прозвучал громче, чем она ожидала.

Старик остановился, и собака с тихим стоном облегчения тут же плюхнулась на тротуар, растянулась неподвижным коричневым батончиком с грустными, в самом деле философскими глазами.

— Штейна? — проскрипел голос, похожий на звук плохо смазанной дверной петли. Старик медленно повернул голову, оценивая ее взглядом выцветших, но все еще любопытных глаз. — Прямо, — он ткнул узловатым пальцем вперед, — а затем у «Орхидеи» налево и чуть вниз. Паскаль, вставай, твой протест машину не починит.

Последнее он явно сказал своей собаке, на Марту уже не обращал внимания. Старик полностью сконцентрировался на попытках сдвинуть с места плотненькую сардельку, влипшую в прогретый солнцем асфальт.

Марта улыбнулась и пошла в направлении, указанном старичком. На перекрёстке у обветшалого дома с зелёной крышей она заметила вывеску «Парикмахерская „Орхидея“». Сквозь широкое большое окно было видно, как женщина в ярком переднике споро орудовала ножницами, а в кресле, закутавшись в белый пеньюар, сидел мальчишка с видом приговорённого к казни. У дверей пахло лавандовым освежителем и крепким кофе — наверняка, чтобы перебить запахи краски для волос.

За парикмахерской потянулись дворики, прячущие за невысокими заборами свои маленькие секреты: где-то журчала вода из проржавевшей бочки, где-то на бельевой верёвке покачивались не высохшие после дождя простыни, источая запах влажного хлопка. А на перекрестке сидели сразу трое котов — рыжий, полосато-серый и чёрный. Они повернули в ее сторону головы так синхронно, что Марта невольно ускорила шаг.

Улица Эмиля Штейна вилась в гору тугой лентой булыжной мостовой между двумя рядами притихших каменных домов, совершенно не похожих на то, что Марте встречалось по пути до сих пор. Здесь ландшафт как-то незримо изменился, и городок теперь всё больше казался девушке иллюстрацией Томаса Кинкейда: дома мягко светились изнутри, будто впитав за день всё осеннее солнце. Каждый уголок с его кустами, старинными фонарями и скользкими от недавнего дождя ступенями был выстроен в нарочито идиллической композиции. Узкая мощёная дорога пахла мокрым камнем, а воздух густел от звона далёкого колокола — может, церковного, а может, просто ветер бился в ржавое железо старой крыши.

Мастерская словно сама притянула Марту, которая как-то сразу поняла: это оно. Двухэтажный дом, вытянутый вверх, стоял чуть в стороне от главной улицы, будто стесняясь своего возраста среди более молодых соседей. Штукатурка осыпалась местами, обнажая кирпичи, окна первого этажа, широкие и низкие, смотрели на мир сонными, добрыми глазами, тогда как узкие проёмы второго, украшенные готическими переплетами, взирали свысока с лёгким высокомерием.

Слева к дому примыкал палисадник. Кусты сирени, отцветшие еще в июне, теперь тусовались в свое удовольствие, образуя пушистые зеленые острова. Между ними горели последние астры и рыжие головки рудбекий, а у самой калитки, словно страж, склонился над тропинкой раскидистый куст гортензии с блеклыми, но все еще роскошными шапками соцветий. Среди этого буйства жизни белела каменная скамья, почти скрытая охапкой плетистой розы. Кто-то оставил на сидении сложенный вчетверо грубый плед в синюю полоску, рядом притулился глиняный горшок с увядающей, но не выброшенной геранью.

Марта стояла перед дверью, почему-то не всё решаясь тронуть медную ручку, отполированную бесчисленными прикосновениями. Она приняла ее форму за витиеватый лист, но, приглядевшись, подумала, что узоры складываются, скорее, в тонкое, извивающееся тело змеи, кусающей собственный хвост. Уроборос. Символ бесконечности.

— Гхм, — раздался сзади хрипловатый голос.

Девушка резко обернулась. Внизу у крыльца стоял невысокий сухой мужчина в выцветшей штормовке, с загорелым лицом и заскорузлыми пальцами. Был он весь какой-то обветренный, даже издалека пахнущий речной водой и холодным осенним ветром, в одной руке держал моток сети, в другой — алюминиевое ведро, из которого торчала пара серебристых хвостов.

— Вы — Егор? — выдохнула Марта, чувствуя, как нелепо звучит этот вопрос.

Перед ней был человек лет шестидесяти, а Рита рассказывала, что Егор — ее однокурсник. Хотя… разные, наверное, бывают однокурсники. Говорила Марта с ним по телефону всего-то минуты три, но голос показался довольно молодым, только каким-то… уставшим.

— Нет, — покачал головой обветренный мужчина. — Сосед я его.

— Егор попросил меня помочь с одной… По работе, в общем. Я из Москвы приехала.

Мужчина поставил ведро на землю с глухим стуком, отряхнул ладони о камуфляжные штаны, полез в глубокий карман и извлёк маленький латунный ключ, висевший на верёвочке. Протянул его Марте.

— Держите. Егор на всякий случай у меня оставляет.

Марта инстинктивно отпрянула, сжав рюкзак.

— Зачем? — В душе что-то тревожно и противно заныло. Не обращая внимания на мужчину, который не сводил с нее прищуренных глаз, Марта повернулась и постучала в дверь — сначала осторожно, затем принялась колотить изо всех сил, пока костяшки пальцев не заныли. Спиной она чувствовала его насмешливый, тяжелый взгляд.

— Не отвечает? — констатировал он через полминуты, в голосе сквозила явная усмешка.

— Егор обещал меня встретить, — растерянно сказала Марта, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Где он?

— Если обещал, но не сделал, значит, был веский резон, — произнес сосед с пугающей рассудительностью. Он все еще протягивал ключ, и латунь тускло поблескивала в угасающем свете. — Я бы на вашем месте не мерз здесь. Темнеет. Подождали бы Егора в доме.

— А вы знаете, куда он пропал? — Всё было слишком странно.

Мужчина неожиданно зябко повел плечами, будто внезапный ветерок пробрал и его:

— Не думаю…

— Что вы не думаете? — Марта, вдруг резко устав, опустилась на ступеньку крыльца. Камень был холодным и влажным.

Солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая небо в лилово-багровые тона. Сумерки сгущались прямо на глазах, наползая со стороны сада. Марта сидела на крыльце закрытого чужого дома в незнакомом городе, а перед ней стоял пугающий рыбак с ключом от этой двери.

— Я не знаю, — наконец выдавил сосед. — В смысле, я не думаю, что знаю, где Егор, но в это время он всегда здесь. Работает. Если его сейчас здесь нет, значит, до утра он точно не появится.

— Автобус ходит раз в сутки? — вопрос был риторический, она и так знала расписание, но отчаянно надеялась ошибиться.

Сосед лишь молча кивнул.

— Как можно вызвать такси? Хоть какое-нибудь! — в голосе ее прозвучала отчаянная нота.

— Сейчас никак, — ответил мужчина. — Август как раз вчера Егору распустеху принес.

— Чего? — Марта протерла глаза, которые вдруг начали слипаться. — Какой август? Сейчас вообще-то середина сентября. Я про такси спрашиваю. Ладно, сама посмотрю, — она махнула рукой и полезла в сумку за телефоном.

— Да чего смотреть? — в свою очередь искренне, почти по-детски удивился сосед Егора. — У нас из такси одна машина на весь город, да и та — Августова. А я же говорю — у него распустилось.

— И что это значит? — выдохнула Марта, прекращая бесполезные поиски. Сеть здесь, судя по всему, была такой же мифической вещью, как и исправное такси.

— Да не поедет же. А если и тронется с места, то, кто знает, куда довезет. Может, лучше уж бы и не трогалось оно, — многозначительно добавил он, и в его словах прозвучала тревожная, необъяснимая уверенность.

— То есть вы хотите сказать, что во всем городе одна машина такси, и она… «распустилась»? — Марта с усилием выдавила это абсурдное слово, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног. Она попала в сумасшедший дом.

— Нет, пока только машина сломалась, — пояснил мужчина. — Но кто знает, что еще с Августом случится. Теперь-то всё может быть.

— Но, может, кто-нибудь с личной машиной… — голос Марты стал тихим, почти умоляющим. Она и сама понимала тщетность просьбы. Кто поедет на ночь глядя за шестьсот километров в неизвестность? — Я заплачу, — последнее она добавила уже совсем неуверенно, с содроганием представляя, во сколько ей выльется такой спонтанный междугородний частный извоз. Явно аванса, который ей перевел Егор, не хватит. Придется отдавать всё и, возможно, еще остаться должной.

Сосед красноречиво промолчал.

— Ну хоть отель у вас есть? — Марта сдалась. Переночует, а завтра, если Егор так и не объявится, вернется на автобусе обратно.

Сосед покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— «Старый Верже» есть. На центральной. Но там сейчас не помогут.

— Почему? — в голосе Марты прозвучало уже откровенное отчаяние. — Он закрыт? На ремонте?

Она прищурилась и добавила не без издёвки:

— Распустился?

— Регистрация только с восьми утра до полудня, — произнес мужчина с невозмутимой серьезностью, как будто сообщал о фундаментальном законе мироздания. — Правила такие. Анфиса вечером дверь не откроет. Ни за что. Никому. У нее ужин, сериалы, а потом сон. Принципиально. После шести — только по скорой или если полиция с ордером.

Марта уставилась на него в полном недоумении.

— Вы шутите? Это же… это же абсурд! Я заплачу вперед! Я доплачу! У меня паспорт с собой!

— Не в деньгах дело, — он снова покачал головой, и его обветренное лицо было абсолютно серьезным. — Правила. Она их не нарушает. В прошлом году туристы из Питера на машине ночью врезались в сугроб у райцентра. Так до утра в той машине и просидели — стучались, оборвали звонок, в окно светили фарами. Анфиса полицию вызвала, но сама не вышла.

Последняя надежда рухнула с тихим, почти неслышным звоном. Сумерки окончательно победили, окрасив небо в густой индиговый цвет. В воздухе повисла влажная, ледяная мгла. Марта почувствовала, как мелкая дрожь пробирается по спине — уже не только от страха, но и от навязчивого, пронизывающего холода.

Рыбак выдержал паузу, дав ей осознать всю безысходность положения, и снова протянул злополучный латунный ключ. На этот раз его жест был не просто предложением, а единственным кругом спасения в безбрежных волнах сгущающегося мрака.

— Дом есть. Крыша есть. Ночью уже холодно. — Он сказал это просто, без эмоций, констатируя факт. — Егор вас наверняка ждал.

Именно эта последняя фраза — «вас ждал» — стала той соломинкой, за которую ухватилось ее измученное сознание. Да, это было странно, жутковато, пахло какой-то ловушкой. Но он пригласил ее сюда. И где-то там, внутри, наверняка тепло и, возможно, даже найдётся какое-то объяснение.

Марта задержала дыхание, потом медленно, почти нехотя, выдохнула и протянула руку. Пальцы дрогнули, коснувшись гладкого металла ключа. Он был неожиданно тяжелым и холодным, как сама эта странная ночь.

— Спасибо, — прошептала она, сжимая его в ладони.

Мужчина лишь кивнул, развернулся и, подхватив свое ведро с рыбой, медленно зашагал прочь, растворившись в темноте переулка почти мгновенно, словно его и не было.

Марта осталась одна на крыльце в подступающей ночи и гулкой, оглушительной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев.

Латунный ключ с глухим щелчком повернулся в замке. Дверь с тихим скрипом отворилась, впустив Марту в полную темноту и густой, насыщенный воздух мастерской.

В нос ударил привычный запах реставрации — сложный коктейль из пыли, старого клея, кожи и чего-то сладковато-подгоревшего, словно забытый на плите чай. Марта нащупала выключатель. Свет лампы под зеленым абажуром выхватил из мрака картину разгрома. Взгляд заметался по хаосу, медленно осознавая масштабы бедствия. Это был не творческий беспорядок, а следы отчаянной борьбы.

Повсюду, на столах и верстаках, вперемешку валялись обрезки дорогой кожи, линейки, мотки ниток. Пол усыпали белые клочья картона и бумажной стружки, словно сугробы после снежной бури. Книги со стеллажей громоздились грудами на полу, рядом распластался развернутый рулон итальянской сафьяновой кожи густо-вишнёвого цвета. На его нежнейшей поверхности красовался отпечаток грязной подошвы.

Дорогой тиснильный каток, сброшенный с подставки, лежал на боку, а его сложный узор глубоко вдавился в пол, стопки уникальной мраморной бумаги ручного литья опрокинулись и смялись, на некоторых ажурных листах расплывались темные, маслянистые пятна. Несколько «книжечек» из вскрытого хранилища сусального золота сжались в комок, а мельчайшие крупинки драгоценного металла блестели на полу, словно чьи-то растоптанные слезы.

Марта осторожно сделала шаг, и старые половицы оглушительно громко заскрипели в звенящей тишине. Она обошла верстак, стараясь не зацепить свисающие с потолка связки бечевки, и наткнулась на опрокинутый стул. Он лежал так, словно кто-то вскочил с него в панике и бросился прочь… но дверь была заперта снаружи.

Она вдруг ощутила, как громко стучит её собственное сердце.

— Егор? — тихо позвала, и голос странно глухо отозвался в дальнем углу, тут же поглотился хаосом.

Марта резко развернулась и почти выбежала обратно на улицу, на свежий ночной воздух, захлопнув дверь.

— Стойте! — крикнула она в стремительно темнеющее пространство. Голос сорвался на визгливую, испуганную ноту. — Вы… Сосед Егора! Стойте же!

Темнота была уже почти полной, поглотившей переулок густой, непроглядной синевой. Свет фонаря где-то вдали едва рассекал мрак, отбрасывая длинные, искаженные тени. Воздух звенел от наступившей ночной тишины, и ее крик прозвучал оглушительно громко, почти неприлично.

Она замерла, прислушиваясь, затаив дыхание. В ушах стучала кровь.

Тишина.

Только где-то далеко зашумел ветер в листве, да скрипнула старая вывеска.

И тогда из темноты материализовалась высокая, сухопарая фигура.

— Чего раскричалась? — поинтересовался сосед голосом плоским, без единой нотки удивления или тревоги.

— Там… Там… Вверх дном, — выдохнула она, подбегая к нему. Сердце колотилось так, что слова вылетали прерывисто. — Как будто… громили всё! Книги на полу, всё перевёрнуто, испорчено! Где… Где Егор? Что случилось?

— Да говорю же, не знаю, девонька, — пожал сосед плечами с таким видом, будто она спрашивала про прогноз погоды. — Видел его вчера утром, тащил мешок с бумагой. Может, поехал куда на распустеху. У него это часто бывает. Правда, не на ночь глядя, но мало ли… Люди они такие.

— Но… вещи разбросаны, как будто там кто-то искал! — настаивала Марта, чувствуя, что от его ледяного спокойствия её ещё больше охватывает паника. — Нужно полицию вызвать! Это же явная кража или… или что похуже!

— Может, и искал, — согласился он с той же пугающей рассудительностью. — Тут и дети залезть могут из озорства, и кошки — мастера шкодить, всё повыкидывать. К чему полицию-то звать? Шум поднимать? Разве это наше с тобой дело? Егор вернётся — сам всё увидит и объяснит. Он хозяин.

— Но я боюсь там ночевать! — выпалила Марта, и её ужасало не только состояние мастерской, но и это странное, неестественное равнодушие соседа. Он даже не изъявил обыкновенного человеческого любопытства заглянуть за порог.

Мужчина медленно, с насмешливой усталостью повел на нее глазами.

— Так поднимись на второй этаж, в спальню. Дверь закрой на ключ, раз такая трусиха. Там тихо.

Он развернулся и снова зашагал прочь, его тень растворилась в темноте быстрее, чем Марта успела что-то возразить. Он оставил ее наедине с запертой дверью в разгромленную мастерскую, наступающей ночью и одним-единственным, пугающим выбором.

Словно во сне, она вернулась внутрь, щелкнула замком и, содрогаясь, поднялась по узкой деревянной лестнице, которая скрипела на каждом шагу, будто жалуясь кому-то невидимому на незваную гостью. Наверху оказался небольшой коридорчик с единственной дверью, ведущей в спальню.

Комната была простой и аскетичной: низкий потолок со стропилами, старый комод с отваливающейся фурнитурой, у окна — кровать с медной спинкой, холодной на ощупь. На подоконнике стояла банка с высохшими полевыми цветами, их лепестки давно превратились в горстку пыли, напоминающую прах. Из окна открывался вид на тёмные крыши и кусочек то ли реки, то ли озера, отливающий в сумерках тусклым, мертвенным серебром.

Марта положила в угол рюкзак, сняла куртку и заметила, что воздух здесь пах иначе, чем внизу: не клеем и пылью, а старой древесиной и чем-то травяным, чуть горьковатым — будто когда-то здесь сушили мяту или зверобой.

Луна выползла из-за туч, и её холодный свет лёг на пол косым, неестественно белым прямоугольником. Марта, не раздеваясь, прилегла на кровать и попыталась читать, но буквы расплывались и прыгали перед глазами — усталость и нервное потрясение брали своё.

Она уже проваливалась в тяжёлый, беспокойный сон, когда за окном раздалось протяжное, визгливое «мя-я-ау». Сначала одно, где-то вдалеке. Потом другое, гораздо ближе. Ещё через минуту весь переулок, казалось, наполнился кошачьими голосами — они то перекликались, то перебивали друг друга, то срывались на странный, пронзительный, почти человеческий стон.

Марта приподнялась на локтях, сердце заколотилось. На коньке крыши напротив чётко вырисовывались три силуэта. Луна выхватывала только их хвосты, медленно подрагивающие в такт этим невыносимым крикам. Казалось, они смотрят прямо в её окно, не мигая.

Марта натянула одеяло до подбородка, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В этот момент лестница внизу тихо, предательски вздохнула — ровно так, как если бы по ней осторожно, стараясь не производить шума, ступил кто-то невидимый. Марта замерла, задержала дыхание, прислушалась… И ничего. Только коты за окном, теперь уже будто удаляющиеся по крышам в сторону залива, их голоса таяли в ночи.

Сон вернулся к ней рывками, прерываясь странными, обрывочными сновидениями, в которых переплётная мастерская внизу была полна безмолвно скользящих теней, а каждая книга на полу шевелила страницами, словно кошачьими усами, пытаясь что-то беззвучно сказать.