Глава 2 · Плач жалобной книги

Солнце просочилось в комнату сквозь тонкие занавески, и Марта проснулась от ощущения, будто её окутали тёплой золотой ватой. Лучи плясали на стене, отбрасывая кружевные тени от ветвей старой яблони во дворе. Чуть терпкий, свежий запах далекой реки врывался в открытое окно, перемешиваясь с ароматом нагретого за утро дерева и воска. Казалось, сам воздух звенел от утренней тишины.

Несмотря на ужас вчерашнего дня, она чувствовала себя выспавшейся и почему-то вполне счастливой.

Подхватив рюкзак, который с вечера так и не трогала, Марта спустилась вниз. Мастерская при дневном свете казалась менее зловещей, но оттого — лишь печальнее. Пыль в солнечных лучах лежала ровными, почти бархатистыми полосами на всём, что имело горизонтальную поверхность. Книги, разбросанные вчера, сегодня выглядели ещё несчастнее.

— Ну, Егор… — пробормотала Марта себе под нос, безнадёжно озираясь в поисках признаков цивилизации. Её взгляд выхватил из-под груды обрезков кожи и картона перевёрнутое дно электрического чайника. Рядом, на уцелевшей угловой полке, стояла полупустая, но идеально закрытая стеклянная банка с кофе. — И где тебя, спрашивается, носит?

Она злилась — на его безответственность, на то, что ей пришлось ночевать в чужом доме, на этот пугающий бардак. Но под тонкой коркой раздражения ворочалось что-то другое — холодное и тяжёлое. Тихое, но настойчивое беспокойство.

Марта набрала его номер. В телефоне опять упрямо гудело длинно и равнодушно. Ей показалось на мгновение, что откуда-то из-под кучи книг жалобно пискнула мелодия рингтона, но всё тут же пропало. Вместе с ним оборвались и длинные гудки. Абонент теперь был вне доступа.

Рита отозвалась жизнерадостным автоответчиком, приглашающим оставить сообщение после писка.

«Может, и в самом деле полицию?..» — мелькнула спасительная мысль. Но тут же рассыпалась в прах. Она здесь чужая, Егора никогда в глаза не видела. Что скажет? «Здравствуйте, меня не встретили на автовокзале»? Сосед вчера смотрел на ситуацию с каменным спокойствием человека, который знает: дождь идёт потому, что тучи, и это — естественный порядок вещей.

Её взгляд, блуждающий в поисках хоть какого-то ответа, зацепился за крошечный обрывок позолоченного тиснения, торчащий из-под груды обрезков. Она наклонилась, отодвинула несколько кусочков плотного картона… и дыхание перехватило.

Сафьяновый переплёт глубокого тёмно-зелёного цвета, по которому струились причудливые ветви дуба, вытисненные потускневшим, но всё ещё живым золотом. На корешке, едва уловимо поблёскивая, угадывались слова: «Песни Полуночного залива».

Сердце ёкнуло. Марта, не дыша, опустилась на колени, осторожно, как археолог, извлекая находку из-под бумажного плена.

И тут дверь мастерской с резким, жалобным скрипом распахнулась, впустив внутрь столб солнечного света и… мужчину. Он был в тёмном холщовом фартуке, испачканном причудливыми пятнами кофе и сиропа, каштановые волосы взъерошились, на виске блестела капля пота — человек явно только что бежал. Из нагрудного кармана наискосок торчала длинная барная ложка, словно шпага. А от всей его фигуры шло аппетитное ощущение свежей сдобной выпечки и горьковатых обжаренных зёрен — запах утра, нормальной, кипящей жизни, которой здесь, в этой комнате, не осталось.

Вкусно пахнущий безмятежным утром незнакомец замер на пороге, переводя дух, и его широко распахнутые глаза окинули картину разгрома: опрокинутый стул, разлетевшиеся по полу изящные полоски золочёного обреза, стопку полузаклеенных листов, груды бумаги. И наконец этот взгляд наткнулся на Марту, на коленях застывшую среди пыли и обрывков, с бесценным зелёным фолиантом в руках.

— Что здесь произошло? — выдохнул он, и в его голосе был не испуг, а самое настоящее, неподдельное изумление. — И вы… кто, простите?

Марта на секунду опустила взгляд на свои руки. На ладонях застыли тонкие белые полоски старого клея — следы вчерашнего московского заказа, который она едва успела сдать перед отъездом. Под ногтями засели микроскопические вкрапления позолоты и тончайшая, почти невидимая пыль от шагрени, въевшаяся словно татуировки, рассказывающие о её настоящей жизни. Она почувствовала, как голос дрогнул от странного стыда.

— Я… — начала она, почему-то оправдываясь, хотя представления не имела, кто это такой. — Это… Коллега. По книгам, можно так сказать. Рита, мы работаем вместе в Ленинке, она не смогла, и вот я… Егор просил, я должна была…

Слова вышли неровно, потому что «реставратор» звучало слишком громко и конкретно; ей хотелось просто объяснить, а не заявлять. Мужчина присел на корточки, подобрал с пола изящный латунный обрезной штамп в виде дубового листа и вгляделся в него так, будто пытался прочитать по нему судьбу.

— Егора нет, — наконец выдохнула Марта. — Со вчерашнего вечера так точно. И я не знаю, где он.

— Мне нужен Егор. — Мужчина схватился за голову в полном отчаянье. — Срочно, если вы понимаете, о чём я. Там полная распустеха, она стремительная, еще полчаса, и я не представляю, что случится. Как теперь быть?

Его взгляд перекинулся на руки Марты, задержался на профессиональных шрамах, которые не спутаешь с простой грязью.

— Вы сказали «коллега»? — Незнакомец выпрямился, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. — То есть вы в таких вещах разбираетесь?

Марта чуть подалась вперёд, бессознательно сжав ладони, по которым читалась вся её профессиональная биография.

— Я работаю с бумагой, — ответила она наконец, заставив голос звучать ровнее. — Не в таких… экстремальных условиях, конечно. Но да. Я могу оценить состояние книги.

— Тогда пошли со мной. — Он не предложил, а констатировал, схватив ее за руку. — Срочно.

Она отшатнулась, пытаясь вырваться.

— Послушайте, я вообще-то уезжаю. Мастерская разгромлена, Егор исчез, я здесь ни при чём…

— Вам заплатили? — рубанул он, обрывая её тираду.

Вопрос застал врасплох.

— Аванс… — растерянно пробормотала Марта, сама удивляясь, почему говорит правду первому встречному.

— Вот и договорённость. — В его голосе прозвучало удовлетворение человека, нашедшего последний пазл. — Значит, работа ещё не закрыта. Вы не можете просто так уехать. А я заплачу вдвое. И бесплатный кофе. Каждое утро. Латте, капучино, раф — что угодно.

Прежде чем она успела опомниться, его рука молнией метнулась к её пальцам, сжимавшим ключ от мастерской.

— Эй! — возмутилась она, но мужчина уже швырнул ключ на верстак, где тот с грустным лязгом скрылся в груде обрезков.

— Вам нужно всего лишь взглянуть на одну книгу, — тон внезапно смягчился, в нём появилась почти извиняющаяся нотка. — Один единственный взгляд профессионала. И если скажете, что это безнадёжно или не по вашей части… Я лично отвезу вас на вокзал на своей машине. Честное слово.

Марта едва успевала переставлять ноги — незнакомец буквально тащил её за руку по узкой, кривой улочке Верже, где первые солнечные лучи только начинали разогревать холодные камни мостовой. Разноцветная черепица крыш дымилась легким паром, а в маленьких окошках, словно в рамах, мелькали заспанные лица, выглядывающие из-за кружевных занавесок.

Воздух был густым и многослойным, как хороший пирог: только что испеченный хлеб из пекарни на углу, горьковатый дымок от печных труб, сладкий аромат цветущей жимолости в палисадниках и где-то в основе — чуть отдающий тиной, но свежий вздох реки.

Толстый рыжий кот, растянувшись на тёплом подоконнике, с ленивым любопытством проследил за ними одним глазом. Пожилой мужчина в заляпанном краской фартуке, поливая герань на балкончике, крикнул сверху:

— Кармель, ты хоть даму-то придерживай, а не тащи, как мешок с углём! Новая официантка? Тому-то куда дел?

Но Кармель, не оборачиваясь, только отмахнулся свободной рукой и дёрнул притормозившую Марту с таким отчаяньем, что она едва не споткнулась о булыжник.

— Простите, — пробормотал он, чуть ослабив хватку, но, не отпуская её. И крикнул, чуть приподняв голову: — Не время для шуток, Наум!

Они пролетели дальше ещё пару поворотов таким же макаром — целеустремлённый Кармель и спотыкающаяся за ним несчастная Марта. За очередным виражом навстречу им выпрыгнула маленькая кафешка с хлопающей вывеской «У Кармеля», видимо, совсем недавно сорвавшейся с одной петли. Они оказались в старом квартале, где брусчатка была отполирована тысячами ног, а по стенам домов вились плети плюща, образуя живые зелёные ковры. Из одного приоткрытого окошка на втором этаже доносились звуки старого вальса — кто-то неправильно, но с душой наигрывал на расстроенном пианино.

Кармель резко затормозил, и Марта врезалась ему в спину.

— Это тут…

Он так же отчаянно распахнул дверь, и улицу окутал, должно быть, многолетний аромат этого места — густой, как бархат, запах свежемолотого кофе, сладковатый дух прогретого молока, ванили и чего-то выпекаемого с яблоками и корицей. Казалось, сами стены здесь должны были пропитаться уютом.

Марта споткнулась о порог — он был неровный, будто его подпилили. Или подгрызли.

Зал оказался небольшим. Низкий потолок с темными деревянными балками, на столиках — клетчатые скатерти и крошечные вазочки с полевыми цветами. Всё дышало простотой, теплом и гостеприимством, привычным для десятков постоянных посетителей.

Но сейчас это гостеприимство было как будто… воспоминанием?

В зале царила звенящая, неестественная тишина, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем старых часов за стойкой. Ни единого клиента. Ни заспанного студента с ноутбуком, ни парочки, делящей круассан, ни привычной утренней суеты. На одном из столиков стояла нетронутая чашка капучино, на поверхности которого уже давно осела безжизненная пенка. На другом — раскрытая газета, брошенная так поспешно, что уголок ее намок от пролитого чего-то темного и теперь прилип к столешнице.

Словно все замерли на месте и испарились секунду назад.

Даже воздух казался застывшим, неподвижным, хотя из-за приоткрытой двери на кухню все еще тянуло тем самым яблочно-коричным соблазном.

Кармель, не обращая внимания на эту леденящую пустоту, провел ее мимо столиков.

— Сюда, — бросил он через плечо, и его голос гулко отозвался в непривычной тишине.

На полированной столешнице стойки, в луче света от витража, лежала книга. Толстая, в потёртой коричневой коже, с облупившимся золотым тиснением на корешке: «Жалобы и предложения».

— Вот, — Кармель внезапно схватил первую попавшуюся салфетку и швырнул ее на книгу, словно пытаясь скрыть нечто постыдное. Жест выдавал не брезгливость, а беспомощность: он не знал, что делать, и это сводило его с ума.

Салфетка, шелестя, тут же съехала набок, ничего не желая скрывать.

Марта наклонилась и непроизвольно задержала дыхание.

Книга дышала.

И это не было метафорой. Обложка едва заметно, ритмично приподнималась и опускалась, как грудь спящего существа. Тонкие, пахнущие стариной страницы шелестели в наглухо закрытом помещении.

Но самым жутким было даже не это. С выцветших от времени слов чернила сочились живыми подтёками. Они скатывались по пергаменту вниз, оставляя за собой мокрые, расплывающиеся дорожки. Капли падали на столешницу, образуя крошечные темные лужицы.

— Она… плачет? — прошептала Марта, и голос ее сорвался от нелепости произнесенного вслух.

Кармель мрачно кивнул, сжав кулаки:

— Она тут сто лет лежала себе и лежала. А недавно я заметил свежие пятна на столешнице. Полез разбираться, откуда, тут… — Его палец, чуть дрогнув, ткнул в раскрытый разворот.

Среди привычных сетований («слишком сладкий капучино», «музыка громкая») зияли другие строки. Те самые, которые сочились чернилами. Они были выведены неровным, корявым почерком, будто рука писавшего билась в конвульсиях:

«Мне холодно».

«Почему никто не слышит?»

«Холодно!»

Последняя фраза была с яростью зачеркнута несколькими густыми штрихами, прорвавшими бумагу насквозь.

— А я-то что я могу с этим поделать? — голос Марты дрогнул, став выше от нарастающей паники. Она отдернула руку, будто боялась прикоснуться к раскаленному металлу. — Я реставрирую фолианты, спасаю их от времени, а не… не лечу плачущие книги! Это не моя работа!

— Это почерк Лизы, — проговорил Кармель, и его голос внезапно стал тихим и плоским, словно он выдавливал из себя признание. — Моей официантки. Она исчезла вчера. После того как… началось. Ну… Они называют это распустёхой.

— Кто? — зачем-то спросила Марта, хотя ей следовало задать совсем другой вопрос. Вернее, очень много других вопросов.

— Все, — не стал вдаваться в подробности хозяин кафе. — У меня до сих пор ничего такого не случалось. Думал, придумывают. Но… То милые старички, каждое утро приходившие на чашку чая с яблочным штруделем, подрались, да так, что Скорую пришлось вызывать, то подмастерье братьев Коганов десертным ножиком до реанимации порезался. И ломается все: не успеваю чинить. Кафе опустело. А вчера и Лиза…

Где-то на кухне с тихим звенящим звуком упала ложка. И, словно это было сигналом, все ходики на стене — и большие деревянные, и маленькие медные — разом пробили час. Хотя их стрелки застыли под разными углами.

Марта отшатнулась, натыкаясь на стойку:

— Вы звонили этой вашей Лизе?

— У нее нет телефона, — развел руками Кармель.

— Как так? У кого в наше время нет телефона? Чушь какая-то.

— Вот так, — растерянно произнес хозяин кафе. — Сам не понимаю.

— Вызовите полицию!

— Вы разве еще не поняли? Полиция бессильна против… этого. — Он мотнул головой в сторону книги, которая тихо постанывала, шелестя страницами.

— А я чем могу помочь? Я ведь даже не знаю, что это!

— Егор чинил такие вещи, — настойчиво повторил Кармель. — Он точно знал, что делать.

— Ну и где он⁈ — выкрикнула Марта, уже почти не сдерживаясь. — Почему его тоже нет⁈

— Не знаю, — мужчина сжал виски пальцами, и в глазах мелькнуло то самое отчаяние, которое он пытался скрыть спешкой и деловитостью. — Но вы же подмастерье, да? Значит, должны хоть что-то понимать. Хоть крупицу!

— Я Егора ни разу в жизни не видела! — сорвалось у нее.

Слова повисли в воздухе. Кармель замер, уставившись на нее, и в его взгляде что-то надломилось — последняя надежда растворилась, уступив место холодной, отчаянной решимости. Он схватил книгу — та испуганно вздрогнула — и сунул Марте в руки, заставив пальцы сомкнуться на теплой, пульсирующей обложке.

— Попробуйте, — это прозвучало не просьбой, а как приказ, от которого мурашки побежали по коже.

— Я не знаю как! — попыталась вырваться Марта.

Он уже распахнул тяжелую дверь и буквально вытолкнул ее на улицу.

— Эй! — Марта зацепилась за косяк. — Ты обещал кофе!

— Исправите книгу — будет вам и кофе, и завтрак, — бросил он, и дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Марта осталась стоять на брусчатке, прижимая к груди теплую, дышащую книгу, в полной тишине внезапно опустевшего переулка.

Где-то за спиной мяукнул кот. Звук был таким обыденным в этом ненормальном утре, что от этого стало еще страшнее.

Она сглотнула комок, который никак не хотел проходить. Надо просто развернуться, найти остановку, уехать первым попавшимся автобусом в любую сторону. К чёрту заказ, к чёрту Егора, к чёрту эти часы с разным временем и жалобные книги, которые дышат, как коты во сне.

Мысли скакали, как перепуганные зайцы:

«Это бред. Книги не дышат и не плачут, по крайней мере, не в буквальном смысле слова. Я не должна в это ввязываться. Надо просто забрать из мастерской рюкзак и уехать. Сейчас же. А от книги немедленно избавиться».

Марта стояла, вжимая книгу в грудь, как грелку. Она пульсировала, отдавая в ладони мягким, едва ощутимым биением — слишком натуральным, чтобы быть картоном и кожей, и слишком искусственным для живого существа. Это было что-то третье, неправильное.

Но когда Марта представила, как швыряет её в ближайший мусорный бак, пальцы сами сжали крепче, защищая.

«А если она… закричит?»

Бред. Книга — закричит? Полный бред. Но тепло ощущалось реальным достаточно для того, чтобы не выбросить её в урну. Это как если убить какого-то маленького животного.

— Чёрт, — пробормотала Марта, и слово повисло в воздухе, слишком громкое для этой звенящей тишины.

Она оглянулась. Пустая улица, мутный утренний свет, кот, затаившийся на карнизе и наблюдающий за ней не моргая. Пахло чем-то подгоревшим — то ли из-за двери кафе все еще тянуло этим горьковатым дымком, то ли просто город Верже всегда по утрам пахнет пеплом и тревогой.

В какой стороне мастерская? Этот сумасшедший Кармель тащил ее сюда с таким слепым напором, что в голове все перемешалось, а у Марты и без того была легкая форма пространственного идиотизма. Кажется, они пробегали мимо вон той свежевыкрашенной синей колонки. Она сделала неуверенный шаг в сторону переулка. В любом случае, ее рюкзак со всеми деньгами и документами остался в мастерской, а значит, бежать отсюда прямо сейчас не выйдет.

Когда Марта свернула на уже знакомую узкую мостовую, бегущую вверх, где-то совсем недалеко резко завизжала сирена. Марта замерла, прислушиваясь. Сирена не приближалась и не удалялась — она взвыла несколько раз и резко оборвалась, будто ее выключили. А через мгновение в том же направлении, за крышами домов, мелькнуло и погасло сине-красное зарево — отблеск мигалок.