Глава 10 · Все налаживается. Или… нет?

Марта бежала изо всех сил, и когда увидела, едва переведя дыхание, что окна кафе темные и мрачные, а на двери — почти амбарный замок, ее охватило отчаяние. Она так расстроилась, что даже не заметила сразу сгорбленную спину, удаляющуюся прочь от кафе.

— Стойте! — закричала она, и пара голубей ошалело сорвалась со скамейки, в которую ударился по пути крик Марты. — Родион! Стойте!

Она, кажется, и в самом деле была невероятно близка к разгадке, потому что он запнулся и оглянулся. Как человек, услышавший своё имя, а не просто потревоженный посторонним криком.

Марта опять побежала, с трудом пытаясь унять колотящееся сердце.

— Вы же Родион? — только и выдохнула в ответ на его удивленный взгляд. — Борисович?

— Да, — кивнул он, явно не понимая, зачем за ним мчится растрепанная девица, перепачканная чернилами.

— Лиза, — все еще задыхаясь, произнесла Марта, хватая старика за рукав. — Девушка… Вы спрашивали Кармеля про Лизу?

В его взгляде появилось что-то парадоксальное, как у загнанного зверька, который собрался бороться до последнего вздоха, и тут же — тень невыносимо тоскливой нежности.

— Но вы… Что случилось?

Конечно, Марта и сама бы испугалась, если бы кто-то почти незнакомый мчался за ней по улице, выкрикивая имена — её и кого-то, кто был ей очень дорог.

— Я понимаю, как это выглядит, — кивнула она. — Отвратительно выглядит, да. Только вы… Не могли бы пойти со мной?

— Да куда же? — спросил он растерянно.

— Тут совсем недалеко. В мастерскую, — торопливо произнесла Марта. — Там… Письма. От Лизы. Я думаю, они — вам.

— Что? — он нахмурил брови. — Девушка, ваши шутки… Они неуместны, и даже жестоки.

— Да нет же, — она цепко сжимала рукав плаща, боясь, что Родион сейчас развернётся и уйдёт, оставив эту незаконченную историю дрожать обрывком боли в осеннем воздухе Верже. Зачем пространству еще одна вечная боль? — Послушайте, я совсем не шучу.

Марта уже тянула его в сторону переулка, мимоходом отметив, что почти так же тащил ее всего пару дней назад Кармель. Родион сопротивлялся слабо, видимо, от неожиданности и напора. А Марту и в самом деле охватило какой-то бешеной энергией, словно нечто, незримо обитающее на улицах полусонного Верже, укрепляло в решимости.

Они шли, вернее, Марта почти бежала, а Родион семенил рядом, растерянно пытаясь на ходу застегнуть плащ, который трепал набирающий силу ветер.

— Девушка, я не понимаю… Какие письма? Откуда? — его голос терялся в свисте ветра в телеграфных проводах.

Марта не отвечала, лишь крепче сжимала рукав. Поворот за угол, еще один — и вот уже показалась знакомая дверь с потускневшей латунной ручкой. Небо над головой почернело, и первые тяжелые капли дождя шлепнулись на мостовую, оставляя темные пятна.

Ключ дрожал в ее пальцах, ни за что не желая входить в замочную скважину.

— Черт, — выдохнула она, чувствуя, как Родион замер позади в немом вопросе.

И вдруг — щелчок. Дверь сама подалась внутрь, будто кто-то ждал их за ней. Марта втянула Родиона за собой в полумрак, оставляя за спиной набирающую силу грозу. Тяжелые капли забарабанили по крыше и потекли по стеклам окон. Единственным источником света была тусклая настольная лампа над ее рабочим столом, отбрасывающая длинные, пляшущие тени от стопок книг и инструментов.

Родион замер, ошеломленно озираясь. Его взгляд скользнул по стеллажам, уходящим в темноту под потолок, по тисненым корешкам, по странным инструментам на столе. Он выглядел потерянным и беззащитным, как мальчик, забредший в волшебный лес.

— Где… Где они? — тихо спросил он, и в его голосе не было уже ни злости, ни недоверия, только сдавленная, почти детская надежда.

Марта, все еще переводя дыхание, кивнула вглубь комнаты, к своему столу, где лежала раскрытая «Книга жалоб».

— Там, — прошептала она. — Они были спрятаны там все эти годы. Она писала их вам.

Родион медленно, почти не дыша, подошел к столу, залитому островком желтого света. Он подслеповато щурился, вглядываясь в разложенные листы, его пальцы с нервным тремором повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться.

— Где…? — его голос сорвался на шепот.

Марта молча указала на первые страницы, на знакомые строчки, обведенные фиолетовыми чернилами. Он наклонился ниже, почти касаясь лбом бумаги.

— «И медленно, пройдя меж пьяными…» — он прочёл вслух, и голос его, тихий и хриплый, исполнился изумления. — Да… это… это я писал. Когда впервые увидел ее. Лизонька была… — он оборвал себя, сглотнув комок в горле.

Он выпрямился, и в его глазах, поднятых на Марту, стояла такая бездонная боль и надежда, что у неё перехватило дыхание.

— А это… — Марта осторожно, кончиком пальца, провела под строкой, выведенной летящим женским почерком. — Ищите всё, что написано фиолетовыми чернилами. Читайте.

Она отступила на шаг, потом еще на один, давая ему пространство. Воздух в мастерской застыл, наполнившись лишь шумом дождя за окном и тяжелым, прерывистым дыханием Родиона.

Он не шевелился еще несколько секунд, словно боялся, что видение рассыплется от неверного движения. Потом его рука, наконец, дрогнула и потянулась к листу. Старик коснулся края бумаги чуть выше фиолетовых строк с таким благоговением, словно прикасался к хрупкой святыне.

Его плечи содрогнулись. Он наклонился еще ниже, и сгорбленная фигура в плаще обрисовалась одиноким островком в море прошлого, заливаемым светом лампы и тихим горем, которое наконец-то обрело голос.

Марта отвернулась и отошла к окну, оставив Родиона наедине с призраком ожившей боли, который ждал его здесь, в тихом городке, все эти долгие годы. Она смотрела, как дождь рисует причудливые узоры на стекле, и слушала за своей спиной тишину, которая лишь изредка нарушалась редким, сдавленным вздохом.

— Марта?

Она обернулась. Родион стоял, все так же сгорбленный над столом, но теперь он сжимал в дрожащих пальцах один из листов. Его лицо было бледным, а глаза — огромными от потрясения.

— Это… Это и в самом деле почерк Лизы, наша переписка. Но…— его голос сорвался. — Последние записи… «Холодно»… «Почему никто не слышит?»… Она погибла. Сорок лет назад. Она умерла, это точно. Как такое возможно?

Марта пожала плечами. Ей нечего было ответить на его вопрос, прозвучавший с неприкрытой надеждой и одновременно ужасом.

— Я… Не знал. Элла перед смертью призналась… Моя жена, Элла, она умерла. Сказала, что собиралась извести Лизоньку, боялась, что всё становится слишком серьёзным… И даже кого-то подкупила делать Лизе всякие пакости, но меня перевели на повышение, мы уехали… Девочка не давала прохода, я и в самом деле сорвался. Но мне было двадцать пять тогда, молодой и подающий надежды, впереди большое будущее, вы понимаете?

Марта не понимала, но благоразумно промолчала.

— Элла призналась, что желала испортить жизнь Лизе. Её это угнетало всю оставшуюся жизнь. Но желать это же… Не преступление, так? У нас двое детей, пятеро внуков, уже два правнука. Жизнь прошла, неплохая по большому счёту. Но этот наш грех… Лиза… Это осталось навсегда, понимаете? Я хотел убедиться, что у неё всё сложилось так же неплохо. У тоненькой, хрупкой девушки с огромными глазами оленёнка, которая так любила стихи… И узнал, что она так нелепо и трагически погибла сразу после нашего отъезда.

Марта судорожно соображала: сказать ли ему правду, кто был истинным, пусть и ненамеренным виновником гибели девушки? И решила, что не стоит. Родиону и так досталось, а ей нужно сообщить ещё кое-что, почти невыносимое для принятия. Как бы старика удар не хватил.

— Не пугайтесь, но мне кажется… Лиза стала призраком.

Он отшатнулся, но на ногах устоял.

— Призраком? — прошептал с отвращением и тоской. — Каким призраком? Я был на ее могиле и вчера, и сегодня. Там холодный камень и даты. Конец.

— Сама не знаю, как, — призналась Марта, глядя на фиолетовые строки, которые казались такими живыми в тусклом свете лампы. — Но мне кажется… Возможно, ваш приезд что-то сдвинул в мироздании, а сожаления как-то её позвали. Я думаю, чтобы всё успокоилось, вы должны ей ответить.

— Что? — он уставился на нее, не понимая.

— Напишите ей. Прямо здесь, в этой книге.

Родион засмеялся — коротким, горьким, почти истеричным смехом.

— Она прочитает? — в его голосе звучало леденящее неверие.

— По крайней мере, — Марта выдохнула, — кто нам мешает попробовать? Вы ничего не теряете.

Он покачал головой, смотря на книгу как на что-то опасное и прекрасное одновременно.

— И что писать… — Родион снова сгорбился, и его плечи затряслись. — Ах, как это глупо…

— Напишите, как вы сожалеете, — тихо, но настойчиво сказала Марта, подвигая к нему флакон с чернилами и перо. — Как вы помните. Напишите, что вы приехали, спустя сорок лет, на ее могилу.

Он замер, и по его лицу пробежала тень. Сорок лет. Целая жизнь, прожитая где-то там, за пределами этого города, пока ее голос томился в темноте переплета.

Пальцы дрожали, когда старик взял перо. Он обмакнул его в чернила, и фиолетовая капля упала на подставку, точно такая же, как те, что оставила Лиза.

Минуту длилась тишина, полная лишь биения двух сердец и шепота дождя. Казалось, сама мастерская затаила дыхание.

И Родион начал писать. Сначала медленно, неуверенно, выводя каждую букву с невероятным усилием. Потом быстрее, словно плотина прорвалась, и слова, копившиеся десятилетиями, хлынули наружу одним бесконечным исповедальным потоком.

Он писал, а по его щекам текли слезы, падая на бумагу и расплываясь бледными пятнами рядом с фиолетовыми чернилами. Старик не пытался их смахнуть.

Марта стояла в стороне, чувствуя себя одновременно и лишней, и необходимой свидетельницей этого странного, пронзительного диалога между мирами.

Родион дописал последнее слово и отшвырнул перо, как будто оно обжигало ему пальцы. Он тяжело дышал, уставившись на исписанный лист, на свои собственные слезы, смешавшиеся с чернилами.

И они оба замерли в ожидании. Безумном, невозможном ожидании.

Тишина. Только дождь.

И вдруг…

По свежим, еще влажным строчкам Родиона медленно, словно тая, поползла тонкая ниточка фиолетовых чернил. Они стекали с его букв, касаясь бумаги, и складывались в один-единственный новый знак, который не мог быть ничем иным, кроме как…

Знаком бесконечности.

И под ним еще одна, едва заметная капля, похожая на слезу: «Мне НЕ холодно».

Родион ахнул и отпрянул от стола. Его глаза были полны ужаса и благоговения.

— Что… Что теперь?

— Думаю, вы можете уезжать в свой город. К внукам, — сказала Марта и прикрыла устало глаза. — У вас же есть внуки…

Она подозревала, что теперь Лиза позволит ей привести в порядок жалобную книгу, и ее ожидает бессонная ночь с кисточкой, клеем и копировальной бумагой.

* * *

Марта потянулась, с наслаждением хрустнув запястьями. Спина приятно заныла. Первые лучи солнца, яркие и чистые после ночной грозы, заливали мастерскую, выхватывая из полумрака золотые блики на инструментах и корешках книг.

Она проделала ювелирную работу. Старые, промокшие слезами и временем страницы бережно выровняла и подклеила японской кэйго-бумагой, тонкой и прочной, как крыло стрекозы. Текст, еще вчера расплывшийся и нечитаемый, теперь проступал четко, но мягко. Марта не стала скрывать историю — фиолетовые чернила Лизы и исповедальные строчки Родиона остались на своих местах, но теперь они сосуществовали мирно, как записи в старой хронике.

А вот обложку она сделала новую. Из плотной, слегка шершавой на ощупь бумаги ручного литья цвета сливочного крема. На корешок нанесла тиснение тонким узором из переплетающихся ласточек — в память о кафе «Ласточка», где когда-то всё и началось. Книга пахла теперь не горем, а клеем ПВА, кожей и едва уловимым ароматом лаванды, который Марта капнула на финишную тряпочку для полировки. Окончательный вариант получился цельным, прочным и невероятно красивым в своей сдержанной простоте.

Всё было спокойно и устало дышало после ночи работы, когда воздух в дальнем углу вдруг дрогнул, как если бы кто-то слегка провёл пальцем по водной глади. Марта моргнула, потому что ей вдруг показалось, что перед столом появилось нечто. За долю секунды она смогла увидеть образ мужчины средних лет в старинном пенсне, обмотанном на переносице, и рабочем фартуке. Он держал за руку хрупкую девушку, светлую и лёгкую, словно сотканную из воздуха. Эта парочка будто мерцала между реальностью и воспоминанием. Девушка подняла руку — благодарно, почти робко — и старик кивнул. Марта замерла, не в силах пошевелиться. Через мгновение их уже не было, но лёгкая дрожь воздуха и едва ощутимое тепло остались. И это было как-то… приятно?

Гордая, счастливо уставшая, Марта бережно завернула книгу в чистую льняную ткань и понесла ее в кафе.

Дверь в «У Кармеля» была открыта, но на ней все еще висело официальное постановление от СЭС об «устранении неполадок». Внутри пахло не кофе и сдобой, а хлоркой и сыростью. Из недокрученного крана в раковину с раздражающей монотонностью падали капли, а ещё как-то подозрительно прерывисто гудел холодильник.

Кармель, бледный и невыспавшийся, с тряпкой в руках, отчаянно тер пол, с которого только что вычерпал воду. Сломанная кофемашина стояла в углу, как памятник разрухе. Он поднял на Марту взгляд, полный такой безнадежной усталости, что ей стало его бесконечно жаль.

— Ну? — сипло спросил он, выпрямляясь и опираясь на швабру.

Марта молча развернула ткань и поставила книгу на единственный сухой угол стойки.

Кармель осторожно, почти боясь, провел рукой по новой обложке, ощутил шершавость и тиснение с ласточками.

— И… всё? — спросил он тихо, без веры. — Она… успокоилась?

— Надеюсь, — улыбнулась Марта. — Теперь это просто очень ценная история. — Она открыла книгу на последней странице, где сиял знак бесконечности и три слова, которые все изменили.

Кармель смотрел, не мигая. Через его грязное, усталое лицо медленно пробивалось недоумение, а затем — едва зародившийся росток надежды. Он не улыбнулся, но напряжение в его плечах чуть ослабло.

— Не знаю, что ты сделала… но… спасибо, — он выдохнул и снова посмотрел на свое затопленное царство. — Теперь бы и с этим как-то разобраться. Санэпидемстанция завтра придет проверять «устранение проблем».

— Почините кран для начала, — практично предложила Марта. — А кофемашину… Может, вызвать мастера?

— Мастера? В Верже? — Кармель горько усмехнулся, но это уже была не паника, а скорее привычная усталость провинциала. — Ладно. Спасибо. Хоть одна проблема решена.

Он кивнул ей и снова принялся за швабру, но движения его были уже не такими отчаянными, а более сосредоточенными. Кармель боролся с осязаемым хаосом, который перестал быть инфернальным.

Марта понимала, что чуда не произошло. Кафе не превратилось в рай за одну ночь. Но самое главное изменение случилось в атмосфере. Тяжелая, гнетущая пелена отчаяния, что висела здесь с первого дня, рассеялась. Оставался обычный бардак, с которым можно было бороться. И самое главное — появилась воля для этой борьбы.

Девушка вышла из кафе, оставив Кармеля выгребать последствия потопа. Утреннее солнце било в глаза, и она на мгновение зажмурилась, чувствуя легкое головокружение от бессонной ночи и пережитых эмоций.

— Выглядите так, будто провели смертельный бой, — раздался у нее за спиной знакомый насмешливый голос.

Марта вздрогнула и обернулась. Виктор Штейн прислонился к стене кафе, заложив руки в карманы дорогой ветровки. На его лице играла привычная язвительная ухмылка, но глаза, острые и любопытные, выдали живейший интерес.

— Виктор, — сухо поздоровалась она, пытаясь собраться с мыслями. — А вы как всегда вовремя. Чтобы позлорадствовать?

— Я? Никогда. Просто фиксирую. Собираю информацию. Это моя работа, — он оттолкнулся от стены и сделал несколько неспешных шагов в ее сторону, оглядывая ее с ног до головы. — И мои источники говорят, что сегодня ночью в городе творилось что-то интересное. Одна недавно прибывшая в Верже девушка бегала по улицам, кричала… А потом визит к вам весьма примечательного гостя. Родиона Борисовича, если не ошибаюсь. Старое почтенное семейство, куча скелетов в шкафу. И вы в центре этого вихря. Неужто всё ради обычной книжечки?

Он подошел вплотную, нависая над ней. От него пахло дорогим кофе и чем-то холодным, металлическим.

— Я делала свою работу, — уклонилась Марта, пытаясь обойти его.

Виктор легко преградил ей путь.

— Работу? — фыркнул он. — Марта, милая, то, что вы называете работой, — это наведение скучного, пресного порядка. Вы берёте прекрасный, бурлящий хаос человеческих страстей, ошибок и драм — и запечатываете под красивую обложку. Превращаете в музейный экспонат. Это же смерть!

В его глазах горел странный, почти фанатичный огонь.

— Живое — вот это! — он резким жестом указал на закопченную стену кафе, на лужи, на табличку СЭС. — Это грязь, слёзы, скандалы, разбитые сердца и разбитые кофемашины! Это — движение! А вы… Вы такой же, как Егор, гробовщик историй.

— Я даю им покой и память, — холодно парировала Марта. — Что в этом плохого?

— Покой? — он рассмеялся. — Покой для кладбища, а город — это живой организм. Он должен болеть, лихорадить, вонять и кричать. И я ему помогаю. Мои статьи — это… катализатор. Я встряхиваю болото, чтобы на поверхность всплывало то, что прячется на дне. Как, например, история вашего ночного визитера. Ну же, поделитесь пикантными подробностями! Старый грешник приполз к вам каяться? Плакал? Предлагал деньги? Или… Что-то более… интересное? — он наклонился, понизив голос до интимного, доверительного шёпота сплетника.

Марту передернуло от отвращения. Виктор Штейн выискивал не истину, не даже сенсацию — он жаждал подбросить мусора в свою топку информационного хаоса.

Девушка собралась с духом, чтобы парировать, но внезапно улица огласилась неожиданным воем. Марта с Виктором синхронно обернулись. У магазина «Продукты» Август с преувеличенным интересом разглядывал афишу концерта районного дома культуры, делая вид, что ждет кого-то. Паскаль у его ног, задрав острую вытянутую мордочку, скулил, подвывая, в ослепительное солнце — тоскливо, пронзительно и с большим чувством. В магазинное окно высунулась недоуменная физиономия Ники.

— Прекрати, артист, — без особого раздражения пробурчал Август. — Тоже мне, Шаляпин. Ты даже вот на эту, — он кивнул на афишу, — самодеятельность не годишься.

Паскаль, обиженно взвизгнув, замолк. Август сделал вид, что только сейчас заметил Марту и Виктора, снял кепку, вытер лоб и крикнул через дорогу:

— Он опять на колбасу из мусорного бака стащил, а к ветеринару не хочет. Не любит Паскаль ветеринаров.

— Совершаете променад, почтенный? — прищурился Штейн.

— Ты и меня в чём-то подозреваешь? — парировал Август, и Марта поняла, что старичок при всём своем внешнем безобидном добродушии не так-то прост.

— Всех подряд, — бодро парировал Штейн. — Это профессиональное. Сейчас мне например, интересно, почему уже неделю нельзя вызвать единственное такси в городе? Я пробовал…

Старик как-то заёрзал и красноречиво посмотрел на Марту. Ника высунулась из окна уже наполовину, боясь упустить хоть слово из намечающегося зрелища.

— Вы ко всем без разбора пристаёте? — язвительно спросила Марта. — Чтобы взбаламутить болото?

— А чего? — широко улыбнулся Штейн. Он казался очень довольным. — Какую тайну вы распустили, достопочтенный и порядочный Август?

— Я… Никакую, — старик не отрывал взгляда от Марты, нервно дёргая поводок Паскаля. Тот по своему обыкновению не обращал внимания. — Вас, — он подчеркнул «вас», — впрочем, это точно не касается.

Марта вдруг охнула, так как совсем забыла о просьбе старика. Но они с Ритой, перебирая книги, не заметили никакую синюю книжку. Или Рита видела? Надо спросить у неё.

— Книга, — начала она, но тут же перехватила еще более умоляющий взгляд Августа и осеклась. — Он ничего не распускал, — сказала она Виктору.

— Нет у меня никакой тайны, — буркнул Август. — Нечего вам, молодой человек, здесь искать и допытываться. Паскаль, пошли, ветеринар ждёт.

Он потянул за поводок и почти потащил за собой пса, бороздящего брюхом мостовую. Ника разочарованно закрыла окно.

— Вы всё переворачиваете с ног на голову, Виктор, — сказала Марта, глядя ему прямо в глаза. — Зачем вы его смутили?

— У него точно есть какая-то тайна, — довольно потёр руки Виктор. — Он же приносил распустёху, не отрицайте.

— Я её в глаза не видела, — не соврала Марта.

— И вы почините её, если, конечно, сможете, — продолжил Штейн. — Из кипучей реки чувств сделаете стоячее болото смерти.

— Первое впечатление не было обманчиво, — пробурчала Марта, вспоминая рога на его голове в их первую встречу.

— Чего?

— Ничего. Вы называете хаос жизнью, а порядок — смертью. Но, по-моему, всё как раз наоборот. Хаос, который вы сеете — он и есть смерть. Смерть репутаций, доверия, покоя. А то, чем я занимаюсь… — Она вспомнила уходящие в солнечном луче силуэты. — Это как раз и есть жизнь. Да, законченная, обретшая форму. А ваш хаос ничего не рождает. Он лишь крушит и растаптывает.

Она увидела, как на его лице на мгновение промелькнуло что-то похожее на злость или досаду. Её слова попали в цель.

— О, какая высокопарность! — он отступил на шаг, снова надевая маску циничного наблюдателя. — «Обретшая форму». Красиво. Ну что ж, продолжайте ваше благое дело упокоения. А я пока посмотрю, что интересного всплывёт на поверхность, когда я хорошенько взболтаю это болотце. Уверен, с вашим участием будет всплывать ещё много чего увлекательного.

Он повернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил через плечо:

— Кстати, о покое. Наследник всего этого благолепия, мой милый кузен Егор, тоже очень любил порядок. И где он теперь? Пища для размышлений, а?

И он ушел, оставив Марту на тротуаре с неприятным осадком на душе и с новой, колючей тревогой, которую он так ловко в нее запустил.

— Ахалтекинский жеребец, — фыркнула она, вспомнив восторги Риты.

Стало смешнее и спокойнее.