Эпилог

Егор вернулся под самый Новый год, когда декабрь уже наглухо укутал Верже в белую шубу. Снег падал густо и неторопливо, заботливо скрадывая углы старых домов, превращая рыбацкие лодки у причала в причудливые сахарные головы, а ветви яблонь во дворе мастерской — в хрупкое кружево. В воздухе стояла та особенная, морозная тишина, что бывает только в это время года, когда каждый звук — скрип шагов по снегу, отдаленный смех — кажется ясным до хрустальности.

Он возник на пороге мастерской, так тихо и бесплотно, что сначала его никто не заметил.

Было шумно и суетливо, пахло хвоей, горячим шоколадом с корицей и печеньем, которое Ника пыталась подрумянить в духовке старой плитки. Посередине комнаты, оттеснив рабочий стол, стояла пушистая ель, принесенная Корнеем. Кармель, с важным видом заведующего праздничным комитетом, раздавал указания:

— Левее, левее тот золотой шар! Нет, так он закроет серебряную нить! Герман, держи крепче, а то сейчас на нас вся эта красота рухнет!

Герман с гирляндой на плечах, покрасневший от натуги и глинтвейна, который щедро подливал всем Виктор, лишь вздыхал:

— Да я держу! Ты лучше скажи, кто ее так запутал, будто в ней клубок змей поселился!

Только что приехавшая Рита, раскрасневшаяся с мороза, командовала добровольными помощниками, таскающими коробки со столичными подарками из машины в дом. Ник тут же сосредоточенно полез под верстак, тщетно пытаясь выманить Рыжего, вовремя почувствовавшего опасность.

Виктор, прислонившись к косяку, наблюдал за этой суетой со своей фирменной усмешкой, но в глазах у него было непривычно теплое, ленивое веселье. В руке он вертел бокал, и его взгляд раз за разом возвращался к Марте.

Марта, стоя на стремянке, пыталась водрузить на макушку звезду, которую накануне склеила из старой позолоченной бумаги. Она смеялась, споря с кем-то, а потом вдруг бросила случайный взгляд на вход. В комнату ворвалась струя ледяного воздуха, заставив пламя свечек на елке затрепетать. И все замерли.

На пороге стоял Егор. Изможденный, с усталыми глазами, в еще летнем пиджаке, запорошенным снегом. Он молча смотрел на елку, украшенную мастерскую, знакомые лица, застывшие в немом изумлении, и был похож на призрака, нечаянно забредшего на чужой праздник.

Гирлянда в руках у Германа окончательно спуталась и с глухим стуком упала на пол.

— Где ты пропадал⁈ — первый выдохнул он, и в голосе был и испуг, и облегчение, и упрек. — Ну разве можно так исчезать, черт тебя дери, без предупреждения⁈ Мы думали… Мы уже не знали, что и думать!

Егор медленно вошел, сбивая снег с кроссовок. Растерянная, почти виноватая улыбка тронула его губы.

— Там… — он кашлянул. — Я не мог предупредить. Поверьте.

Но эти слова прозвучали для всех. А взгляд его, с той самой секунды, как он переступил порог, был прикован только к одной точке в комнате — к Марте, все еще застывшей на стремянке с золотой звездой в руке. Он смотрел на нее так, будто наверстывал упущенное за многие-многие недели. Этот взгляд был физическим прикосновением, теплым и тяжелым.

— Егор… — только и смогла Марта выговорить.

Она чувствовала безмолвный вопрос каждой клеткой. А еще другой взгляд — острый, ревнивый, прожигающий ее с другого угла комнаты. Взгляд Виктора. Он не двигался, лишь пальцы чуть сильнее сжали бокал.

— Ладно, ладно, разбираться будем потом! — нарушил натянутую паузу Герман, поднимая гирлянду. — Главное, что живой и, вроде, здоровый. Присоединяйся…

Мастерская снова ожила, но теперь уже заклубилась вокруг Егора — с вопросами, восклицаниями, кружкой горячего шоколада, который сунула ему в руки Лина. Но сквозь этот шум, сквозь смех и суету, тянулась невидимая нить между тремя людьми у новогодней елки. А за окном мягко и безостановочно падал снег, заворачивая Верже в новую, чистую страницу, которую предстояло заполнить уже в наступающем году. И у этой истории, поняла Марта, только-только начиналась очередная глава.

КОНЕЦ