Глава 31 · Узы крови

К вечеру снег растаял, шикарный похрустывающий ковер превратился в грязную кашу, хлюпающую под ногами. Нелогичный Рыжий требовательно мяукал перед закрытой дверью. Марта, содрогаясь, выпустила его в промозглую темную слякоть, крикнув мелькнувшему за мусорными баками рыжему хвосту:

— Не отморозь себе что-нибудь… Важное…

На секунду Марте показалось, что следом за ним совсем не по-королевски шмыгнула к мусорке призрачная тень сиамки. Кажется, Рыжий решил напомнить призраку все радости настоящей кошачьей жизни.

Девушка задержалась, прежде чем закрыть дверь. Верже со всех сторон светился неяркими теплыми огнями. За каждым из этих сочившихся уютом окон освещала ей путь чья-то жизнь. Люди, совершенно чужие Марте еще пару месяцев назад, вдруг стали теми, рядом с которыми хорошо греться зимними промозглыми вечерами. Она впустила в себя их тепло, но тут же вздрогнула: среди этих огней притаился один (или даже не один) лживый. Льющий свет, но не греющий, а заманивающий… Куда?

В городе будто все стояло на своих местах — и все чуть-чуть не совпадало.

И тут же сдвинулось еще немного: из промозглой темноты тишину и умиротворение расколол звонкий, победный лай.

— Рыжий⁈

Кот, взметая слякоть, вылетел из-за мусорных баков, теперь уже не столь гордый, как минуту назад. Шерсть у него стояла дыбом, хвост — поджат, морда выражала чистое возмущение. За ним как бы мчался Паскаль, тот самый, что обычно выходил гулять с видом оскорбленной дивы. Ну, как если бы можно было мчаться в его весовой категории: Паскаль, пыхтя и подпрыгивая, рассекал пузом слякоть, как ледокол.

— Вот это поворот, — сказала Марта, прижав ладонь ко рту, чтобы не рассмеяться.

— Какой красавец, а? — раздался тихий знакомый голос, и из темноты появился Август. Он явно был горд своей внезапно воодушевившейся таксой.

— Я рада, что вам лучше, — покачала головой Марта, — но гулять в такую погоду, мне кажется, после вашей болезни еще рано.

— Сказать вам спасибо уже даже поздновато, — смущенно хмыкнул старик. — Да все не решался. Мысль о том, что кто-то теперь еще знает…

Он не смотрел на нее, а Паскаль, словно чувствуя напряжение хозяина, уткнулся холодным носом в его руку.

— У меня как у врача — профессиональная тайна, — поспешила заверить Марта.

— И ведь чуть город не разнесло, — Август, кажется, ее уже не слышал. — Старая история, а вон как оно. Если бы не вы…

— Никто не виноват, — сказала девушка. — И Люда… Она хотела как лучше. Испугалась, перенервничала.

— Виноват, — отрезал старик, но без злости, устало. — Я виноват.

Он посмотрел мимо нее, туда, где тускло мерцали фонари.

— Вот ведь как бывает: дрогнул всего на миг… Испугался шестьдесят лет назад, а жизнь вся потом — будто под этим знаком и пошла.

Август тихо вздохнул.

— Печать предательства.

Паскаль взвыл, тычась мордой в пустой карман хозяина. Август медленно провел ладонью по его спине.

— Вы… — Марта подыскивала слова, не зная, что и сказать, но он махнул рукой:

— Ладно, мой грех, мне и отмаливать. Я вообще-то не только поблагодарить пришел. В городе… Чувствую, что-то нависло над Верже. Не знаю, как объяснить, только такого не было никогда. Распустехи — они всегда появлялись, почти каждый день. И у местных жителей, и из других городов привозили, если кто знал. Мы привыкли к этому ощущению: если в районе поджелудочной тянуть начинает, значит, где-то поблизости «распускается». Даже и внимания не очень обращаем, если не у нас и не у близких, конечно. Каждый за скелеты в шкафу сам ответ держит.

Марта удивилась непривычной многословности старика.

— Может, зайдем в дом? — предложила она. — Простудитесь.

Он опять махнул рукой, словно свое состояние его уже совершенно не заботило:

— Только что-то другое нависло над городом. Древнее, глубоко спрятанное когда-то, а сейчас словно на волю выбирается. Такое у меня ощущение, а оно, знаете ли, особенно между жизнью и смертью обостряется. Вы же в курсе, что мастерская эта не совсем то, чем кажется?

Август кивнул на дверь сзади Марты. Она улыбнулась:

— Это вы про жертву прежних мастеров, дух, питающийся хозяевами, колодец, в котором кто-то скребется, и яблоню на покойнике?

Старик покачал головой:

— Я бы на вашем месте не относился столь легкомысленно к древним легендам…

Паскаль снова взвыл, словно подтверждая слова хозяина.

Марта вспомнила философию Риты и твердо ответила:

— Знаете, сегодня многие болезни, от которых раньше умирали пачками, лечатся легко и быстро. То, что считалось неотвратимым проклятием, оказалось всего лишь бактерией или вирусом. Возможно, и с мрачными преданиями так. Остается только найти от них тот самый «антибиотик». Может, всё, что им нужно — это не заклинание, а правильный подход.

— Подход… — Август прищурился. — Ладно, девочка, ты гораздо умнее меня и… смелее. Просто… Береги себя, ладно? Ты нужна… Очень нужна Верже.

Он потянул поводок, и Паскаль, фыркнув, послушно зашлепал за ним. Марта смотрела, как их фигуры растворяются в промозглых сумерках, и подумала, что последние несколько часов ей уже не впервые говорят беречь себя совершенно разные люди.

Дверь только что закрылась, отсекая промозглый холод, а в уютной тишине уже вибрировал телефон. Марта поднесла его к уху и услышала сбивчивое дыхание, а затем — голос Виктора, непривычно резкий, почти панический.

— Ты ходила в столярку? — выпалил он, не поздоровавшись. — Заказывала засов… — это был не вопрос, а утверждение. — Марта, ни шагу туда без меня! Ты знаешь куда, не вздумай… Ни шагу, поняла? Береги себя.

— Я и не собиралась, — соврала Марта.

* * *

Тень от свечи плясала на стенах склепа, выхватывая из мрака очертания каменных саркофагов и запыленные свитки в нишах. Марта, поставив свечу на массивный деревянный пюпитр, с облегчением опустила на пол тяжелый рюкзак с инструментами. В тишине стук отозвался гулким эхом, заставив ее вздрогнуть.

Здесь, в подземной усыпальнице Штейнов, время текло иначе. Оно не ускорялось и не замедлялось, просто застыло. Доставая из рюкзака новый, тяжелый латунный замок и тонкие стамески, Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с сыростью склепа. Она резко обернулась. В проеме двери, в обрамлении каменного портала, стоял… Наум Янович.

Марта машинально протерла глаза. Его фигура в поношенном пальто казалась такой же хрупкой и безобидной, как всегда.

— Горошинка, — голос прозвучал глухо, но без привычной старческой хрипоты. — Что ты делаешь в этом месте почитания мертвых? Не тебе, чужой, возиться с нашими святынями.

— Я реставратор, Наум Янович, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И я приведу в порядок то, что кто-то намеренно испортил. А вы… Какими судьбами?

Он медленно, с показной немощью, сделал шаг внутрь. Палка громко стучала по каменным плитам.

— Уходи, — сказал просто. — Пока не поздно. Здесь не твоя история, горошинка.

— Ошибаетесь… — прошипела Марта. — Кажется, все-таки моя.

И в этот момент, когда его тень перекрыла свечу, с ним случилось преображение. Наум Янович вытянулся. Медленно, с почти змеиной грацией. Палка с глухим стуком упала на пол, больше не нужная. Спина распрямилась, плечи развернулись. Он будто вырос на целую голову. А когда поднял лицо, Марта увидела, что морщины на нем словно разгладились, а в глазах, обычно потухших, горел холодный, молодой и нечеловечески сосредоточенный огонь. Это был не старик. Это был мужчина в полном расцвете сил, зачем-то игравший жалкую роль.

— Я сказал, уходи, — повторил он, и голос зазвучал низко, властно и без единой нотки просьбы. Это был приказ.

Сердце Марты колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Она отступала к пюпитру, сжимая в руке книжный класп — жалкое оружие против внезапно помолодевшего гиганта, на чьем лице теперь читалась лишь холодная, хищная решимость.

— Вы… Вы все это время притворялись, — выдохнула она, и ее голос прозвучал чужим и тонким в каменном мешке склепа. — Зачем? Кто вы на самом деле?

— Я берег силы, — взгляд — стальное лезвие. — Для нужного момента. И он настал.

Преображенный Наум сделал шаг, быстрый и легкий, совершенно не свойственный «старику». Его рука, сильная, с цепкими пальцами, метнулась а к Первой книге.

— Не трогай! — рявкнул Наум.

Металл класпа скользнул, зазвенел, и Марта инстинктивно бросилась наперерез, отталкивая его кисть. Это было как толкать каменную глыбу. Он лишь усмехнулся, коротко и беззвучно, и отшвырнул ее в сторону. Девушка ударилась плечом о край саркофага, боль пронзила тело, и свеча, опрокинувшись, с шипением угасла, погрузив склеп в почти полную тьму. Лишь тусклый свет из приоткрытой двери очерчивал силуэт Наума, нависшего над книгой.

И в этот миг из-за его спины, в том же узком луче из щели, в каменную гробницу ворвались две новые тени.

Первым был Игнат. Его лицо, изборожденное настоящими, а не наигранными морщинами, исказилось болью и яростью.

— Брат! Остановись! — хриплый крик прозвучал как удар бича.

Наум замер на мгновение, и этого хватило второй фигуре. Виктор Штейн стремительной тенью рванулся вперед. Он не стал взывать к родству или разуму. Он действовал. Его удар был точен и жесток — он пришелся по руке Наума, уже сжимавшей древний переплет. Раздался приглушенный хруст, и Наум с подавленным стоном отпрянул, роняя книгу.

Воздух в склепе взорвался хаосом, самой настоящей свалкой — слепой, анархичной, где не было места благородству, только животный ужас и ярость. Игнат обвил брата сзади, попытался скрутить, прижав его лицо к своему плечу.

— Хватит, Наум… Ну остановись же! — его хриплый шепот был полон отчаяния и старой, как сам склеп, боли.

Пользуясь секундной передышкой, Виктор, не раздумывая, рванулся к Книге. С усилием сорвал тяжеленный фолиант с пюпитра и швырнул его в самый дальний, заваленный тенями угол. Глухой удар о камень отозвался в костях.

Ослепленный яростью, Наум рванулся туда, как зверь на приманку. Мышцы на спине взбугрились, и на этот раз Игнат не удержал. Наум извернулся, и в его руке блеснуло узкое, как жало, лезвие старого садового ножа. Холодная сталь, привыкшая к обрезке мертвых ветвей, теперь жаждала живого.

Марта, забыв о боли в плече, вскочила, нащупав на каменном полу грабовый замок. Именно в этот миг Наум, могучий и преображенный, окончательно вырвался, отшвырнув Игната к саркофагу. Его сила была чудовищной, пугающей в своей неестественности. Он сделал шаг к Марте, к Книге за ее спиной. В глазах, лишенных теперь всякой человечности, плясали отсветы не просто победы, а торжества. Наум уже чувствовал себя хозяином в этой каменной могиле.

Но из самой глубины склепа, из-за древнего саркофага, раздалось тихое, беззвучное мурлыканье. Оно было не физическим звуком, а вибрацией ткани реальности, шепотом, проникающим прямо в сознание. Настолько, что все участники сцены тут же замерли.

Из тени вышла сиамская кошка. Ее шерсть переливалась, как перламутр в тусклом свете, а глаза были двумя полными лунами.

Наум замер, и на его лице впервые мелькнула не уверенность, а животный, первобытный страх. Он отступил на шаг.

— Нет… — прошипел он. — Это невозможно! Калаи… Ты не можешь покинуть мастерскую…

Кошка не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к Фамильной книге, лежавшей на полу. Она подошла к ней, потерлась о кожаный переплет и, повернув свою изящную голову, посмотрела прямо на Марту.

— Что за дьявольщина? — Виктор отпрянул, ударившись плечом о каменный саркофаг. Лицо его побелело. — Что это, черт возьми, такое⁈

— Это семейное, — непонятно объяснил Игнат, замерев и тоже не отводя взгляда от кошки.

А книга… вздыбилась. Она закипела, забурлила черными пузырями, и из нее с жутковатым шелестящим напором посыпались тени. Они шевелились, как полог из пауков, и в этом шевелении угадывалось бесчисленное множество когтистых лап. Не лапы зверя — они были тоньше, острее, изломаннее, словно сплетенные из обломков костей и сухих ветвей. Отростки скребли по каменному полу так, что скрежет отдавался в зубах. Они хлынули единым, целенаправленным потоком, словно стая хищных змей к одной-единственной цели.

И этой целью был Наум.

Вся их безжалостная энергия, все эти «лапы», собранные из обломков костей и сухих ветвей, сфокусировались на нем. Они проигнорировали отшатнувшегося Виктора, застывшую в ужасе Марту, скорбный силуэт Игната. Отростки, скребущие по камню с костяным скрежетом, даже не коснулись других — они шли напролом, как вода, находящая единственную трещину.

— Мать твою… — Игнат отшатнулся к стене, глаза вылезли из орбит. — Наум, беги! Беги, пока можешь!

Но было поздно. Тени облепили Наума быстрыми, отрывистыми движениями, как будто сшивая кожу с тканью тьмы, они прокалывали его плоть, и из проколов сочилась не кровь, а сама чернота, расползающаяся, как чернильное пятно. Со стороны это смотрелось как мерцающий бред, игра запредельного ужаса.

Но это была не галлюцинация.

Виктор, инстинктивно отшатываясь, задел локтем один из этих тенетных отростков, прямиком направлявшихся к Науму. Раздался тихий щелчок, будто ломалась сухая тростинка. И на руке Штейна, чуть выше запястья, тут же расплылся синяк. Но не багровый, а фиолетово-черный, мертвенный, ледяной на ощупь — холод могильной плиты в январскую стужу. Это было реально. Даже мимолетное, случайное прикосновение к нереальной карающей силе причиняло боль и оставляло след. А в самый ее эпицентр был брошен один-единственный человек.

Наум закричал. Он бился, но когтистые тени не удерживали силой. Они пропускали его насквозь, и с каждым таким движением форма теряла четкость, как будто тело было лишь проекцией, которую сейчас сворачивают. Он не исчезал в книгу — его вшивали в нее, стежок за стежком, вгрызаясь в саму ткань существования.

Воздух наполнился шепотом — не голосов, а шелеста страниц и цоканья бесчисленных когтей. И сквозь этот кошмарный хор прорезалось ясное, леденящее мурлыканье. Оно звучало так, словно сама тьма получила удовольствие.

Это длилось вечность и мгновение одновременно. И когда последняя тень-лапа скользнула по его лицу, оставив на нем влажный черный след, словно от размазанных чернил, Наума не стало. Вместо него в воздухе повисло облачко пыли, пахнущее старым пергаментом и медью, и тяжелая тишина, в которой каждый слышал бешеный стук собственного сердца, пытаясь понять — был ли это коллективный психоз или в этом пространстве только что случилось нечто, отрицающее все законы мира, который они знали.

— Но как так… — пискнула Марта и сама поразилась, какой дрожащий и тонкий у нее голосок. — Почему снобистская Книга Штейнов среагировала на кого-то чужого…

— Потому что в Науме течет кровь Штейнов, — выдохнул Игнат.

* * *

Их троица, пропахшая кладбищенской сыростью подземелья и измазанная глиной, в вечернем кафе Кармеля казалась совершенно инородной. Редкие посетители старательно отводили глаза от их столика. Марта предлагала пойти в мастерскую, но Игнат отверг приглашение с таким ужасом, только не перекрестился при этом, словно девушка заманивала его в адскую ловушку.

— Мало кто знал в городе, что наша линия идет от Штейнов, — глухо говорил Игнат, не замечая, как сковыривает куски застывшей глины с рукавов. — Есть легенда, что один из братьев убил другого и похоронил во дворе под яблоней.

Марта подняла на него глаза:

— Я читала. На призрачных страницах.

Он кивнул:

— Семья убитого ушла из мастерской, дав зарок никогда к ней не подходить. Семейная обида проявлялась в потомках жгучей силой, которую все мы давили в себе, но жар всегда тлел под пепелищем. Поколениями мы старались заглушить обиду — помогали тем, кто остался в мастерской, издалека, тихо. Но у Штейнов ничего просто не бывает.

Он замолк. В кафе скрипнула дверь, кто-то вошёл, но никто из троих не обернулся.

— А Наум, — продолжил Игнат, — всегда был таким… — Его голос осел, стал хрипловатым. — Нелепым. Вечно влюблённым в кого-то недосягаемого. Сначала в актрису из телевизора — портрет вырезал из журнала, под подушку клал, как святыню. Потом… в Эллу.

Марта подняла голову:

— В жену Родиона?

Игнат ответил не сразу. Сначала провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него память, но не смог.

— Да, — наконец выдавил он. — В неё.

Виктор, сидевший рядом, молчал, потирая опухшую руку. К своему кофе он так и не притронулся.

— Вы думаете, он был злодеем? — Игнат посмотрел на них неожиданно остро. — Монстром? Нет. Всего лишь мальчишкой. Глупым, восторженным мальчишкой, который решил, что если убрать с дороги… куклу… то принцесса обратит внимание. Он видел, как Элла плачет из-за Лизы, слышал, как она умоляла завхоза помочь, и… И он, великий рыцарь, решил за нее постоять. Убрать «помеху». Думал, она скажет спасибо.

Он горько усмехнулся, глядя в мутное отражение на поверхности кофе.

— А она даже имени его не знала. Уехала на следующий день, не взглянув. Он пришёл ко мне, такой… как бы пахнущий кровью. Я, только вдохнув это ощущение, понял сразу: случилось то, о чем нас предупреждал дед. Обида прорвалась. Наум рыдал, признаваясь в том, что совершил — беспомощный, ребенок еще совсем, ничего не знал ни о древней легенде, ни о мастерской, но я видел, как сила Штейнов, разбуженная чужой кровью, уже вырывается из него наружу.

В кафе тихо играла саксофонная версия старой песенки, и почему-то именно в этот момент она показалась Марте жуткой, как будто кто-то наигрывал колыбельную для мертвецов. К ним подошел Кармель, поставил на край стола тарелку с горячими булочками. Замялся, хотел что-то сказать, но передумал.

— Остыло все, ребята, — просто и негромко произнес он. — Хоть перекусите.

Игнат машинально кивнул, не притронувшись.

— Год назад я заболел, — продолжил он, когда Кармель отошел. — Операция, больница… Я не знал, вернусь ли. Кафе продал, уехал. А Наум остался без узды, так-то я сдерживал его долгие годы, и один бог или дьявол ведает, чего мне это стоило. Сила разбудила в Науме древнюю обиду, желание обладать. Пока я лежал, он вошёл во вкус. Перестал просто жаловаться, перестал играть в обиженного мальчика. Решил, теперь может вернуть всё, что ему «должны». Я смотрел на него и понимал: мальчишка, который когда-то плакал у меня на плече, кончился. Остался только этот… проект мести. Доработанный, озлобленный и решивший, что ему все дозволено. Я опоздал. Своей болезнью я дал брату карт-бланш.

Марта тихо произнесла:

— Егор в то время истощился на Никиной распустехе…

— И он им воспользовался по полной, — кивнул Игнат. — Убрал конкурента, чтобы тот не мешал ему овладеть Первой книгой единовластно. Нет, мастерская Науму не была нужна. Он искал подходы к главной силе.

— Но есть же еще один Штейн, — Марта бросила взгляд на Виктора, который все так же молча и сосредоточенно тер опухающую руку. — Наум не мог не знать.

О догадках по поводу своей причастности к этой милой семейке она пока решила никому не говорить. На всякий случай.

— Он знал, — тихо, но отчетливо произнес Виктор. В его голосе не оставалось ни капли сомнения. — Он всегда знал. Но для него я был не Штейном. Я был… ошибкой. Потомком того, кого выкинули из семьи, как мусор. Наум считал, что наша ветвь — вырожденцы, отлученные от «места силы», потерявшие способность общаться с иным миром. Он был уверен, что, убрав Егора — последнего «чистого» преемника, — получит полный контроль над Первой книгой. А я… — Виктор усмехнулся, и эта усмешка наполнилась такой горечью, что Марта невольно отвела взгляд. — Я был мусором, который он выметет в последнюю очередь. Мелочью.

Игнат слушал, не перебивая, его лицо оставалось скорбной маской. Он кивнул, подтверждая слова Виктора.

— Он не считал тебя угрозой, — глухо сказал Игнат. — Но ошибался. Сила Штейнов — не в чистоте крови. Она в верности мастерской. В готовности принять её дар и её проклятие. Ты пришел в склеп. Ты вступил в бой. Книга… или то, что за ней стоит… это видит.

В кафе воцарилась тишина, которую не мог заполнить даже приглушенный саксофон. Кармель подошёл к их столику снова — будто не выдержал. Поставил прозрачный чайничек с янтарным чаем, вздохнул.

— Вы… держитесь, — сказал он нерешительно. — Я не знаю, что случилось, но такие лица, как у вас троих, видел только раз — когда катафалк по мостовой шел.

Игнат коротко кивнул, не поднимая глаз.

— Все в порядке, Кармель. Просто… устали.

— Ага, — буркнул тот. — От жизни не отдохнешь.

Он вернулся к стойке, но постоянно оборачивался, будто хотел убедиться, что они еще тут.

— Но теперь… Наум исчез, а… — наконец-то произнесла Марта.

— Наум? Нет, мой брат Наум исчез много лет назад, когда толкнул девочку-официантку со скользких ступеней в подсобке кафе. А это… Его оболочка, наполненная обидой и местью.

— А Егор? — снова, как заклинание, произнесла Марта, возвращая всех к главному. — Что теперь?

— Ждать, — пожал плечами Игнат. — Мастерская получила свою пищу на несколько лет. Двоих не переварить, кто-то должен вернуться.