Глава 30 · Два Федора и крепкий граб

Марта заворочалась, так как у нее мучительно заболела шея. Вернее, сначала ей приснился Виктор Штейн с его жуткими черными глазами, и в этом сне не было ничего эротического: он схватил Марту именно за шею и тянул куда-то вниз, в бесконечный мрак могилы, такой мрачный, какой можно увидеть только во сне. Болела каждая мышца. Марта сначала не сразу поняла, где находится, вдруг решив, что и в самом деле — на семейном кладбище среди громадных и сумрачных заснеженных надгробий.

Оказалось, что она уснула прямо за рабочим столом в мастерской. Кто-то (впрочем, Марта даже почти наверняка знала — кто) накрыл ее плечи пледом. После ее отъезда в Москву и возвращения призрак стал особо заботлив. Будто испугался, что она и в самом деле в любой момент может навсегда покинуть мастерскую. И плед оказался очень кстати — в доме было холодно и еще темно. В проеме окна летящие хлопья снега закрывали последние звезды, которые меркли над горизонтом.

Марта встала, плотнее закутавшись в плед. Она провела рукой по столу в поисках телефона, чтобы проверить время, пальцы наткнулись на шершавую поверхность развернутого эскиза к засову. В полумраке линии чертежа выглядели как руины неведомого города. Или как карта лабиринта, в котором где-то блуждал Егор.

По всем законам жанра именно сейчас Марту должно было посетить откровение истины, но провидение молчало. Оставались только голые факты, добытые ее личными потом и кровью. Ну, может, и не так уж кинематографично, но вполне могли считаться жертвой истины ботинки, безвозвратно испорченные кладбищенской глиной, и шрам на запястье, которым наградила ее за старания распустеха Августа при первом близком знакомстве. А еще память о постыдной ночи, ее-то Марта наверняка уже никогда не сможет стереть из подсознания.

Итак, Егор работал над распустехой Ники и еще какой-то неизвестной книгой, на помощь с которой он и вызвал Риту. Впрочем, это могло быть и простой уловкой, существует ли книга вообще, неизвестно. А вот скетчбук Ники точно есть, и, справившись с этой проблемой, Егор пропадает. Чуть позже Виктор, рыскающий в поисках то ли сенсации, то ли истребления своих детских комплексов, натыкается на тайную часть семейного склепа и обнаруживает, что один из запоров фамильной книги, в которой явно скрывается нечто из ряда вон выходящее, разрушен. Специально и не так давно. Интересно, что класпы на книге явно меняли уже после первоначального варианта, они были хоть и древние, но младше самого переплета. Значит, мастера пытались сдержать то, что таилось внутри первокниги. Хотелось ли Марте заглянуть в нее? Это было очень странно, но нет, ни малейшего желания.

Возможно ли, что Егор, полностью истощив свои силы в борьбе с кошмарами Ники, оказался настолько ослабленным, что кто-то в этот же момент намеренно активировал самый мощный и древний источник «заразы» в городе, направив его на беззащитного человека? Звучит вполне логично. Выходит, так действительно могло произойти.

Но что это давало Марте? И не сделает ли она Егору хуже, если укрепит переплет? Если даже на секунду представить, что ее догадка верна, то вдруг он не запертая жертва, а… щит, заклинивший механизм изнутри? А если его сознание — та самая последняя скрепа, что не дает «заразе» вырваться окончательно? Намертво заварить дверь, за которой он остался, значит похоронить его навеки.

И как тут быть? Действие или бездействие — старая детская игра, с которой Марта когда-то неплохо справлялась. Кстати, о детстве.

Марта взяла мобильный.

— Мам, привет. Извини, если разбудила, но я знаю, ты рано встаешь. Хорошо. Нет, ничего такого не случилось, я просто вспомнила, что ты мне так и не ответила про фамилию Штейн. Тебе не знакома?

— Удивительное дело, — совершенно не удивленным голосом сказала мама. — Ты звонишь в пять утра, чтобы узнать про какую-то фамилию…

— Не какую-то, мам. Штейн. А потому, как ты тянешь время, я понимаю, что она тебе знакома.

— Ну, — мама отвечала нехотя. — Папа пару раз упоминал, и всегда крестился, хоть и был человеком абсолютно неверующим. Какой-то троюродный прапрадедушка. Мне показалось, у него не очень хорошие ощущения от этой фамилии. Помнишь, как он не хотел, чтобы ты стала реставратором?

— Конечно, — ответила Марта. — Он мечтал, чтобы я продолжила семейную традицию юристов.

— Нет, продолжение тут не главное. Его нелюбовь к твоему занятию как-то связана именно с этим предком. Что-то вроде проклятия.

— Что-то вроде проклятия, — повторила Марта. — Прямо как в плохом романе.

— Не в романе, — мама чуть помолчала. — Твой отец, конечно, не верил в мракобесие, но в его семье проклятие Штейна будто оставило след. То ли кто-то кого-то сгубил, то ли сам погиб странно… Папа не любил об этом говорить. И очень расстроился, когда узнал, что ты собираешься стать реставратором книг.

— Понятно, — Марта провела пальцем по обложке блокнота. — Слушай, а ты можешь про это поискать что-нибудь? Может, у нас в бумагах осталось, в родословной?

— Это я тебе точно могу сказать — ничего подобного не обнаружится. Марта, столько лет прошло. Мы о прабабушках-прадедушках совершенно не знаем, где уж о таких далеких предках. Тем более с папиной стороны. У него и родственников-то почти не было. То есть я никого, кроме твоей бабушки, и не знала. Но зачем тебе?

— Просто любопытно, — соврала Марта.

— Любопытство тебя когда-нибудь и погубит, — сказала мама, уже мягче, почти ласково. — Береги себя, ладно?

— Берегу.

Они помолчали. На линии послышалось привычное: скрип половиц, капли о раковину на заднем фоне — как будто все это звучало из другого мира, где никто не исчезает и не реставрирует книги, опасные как чума.

— Мам, — тихо сказала Марта. — Спасибо.

— Не за что. Позвони, когда выспишься, ладно?

Девушка отключилась, не дождавшись, пока мама добавит что-нибудь напоследок.

Что и требовалось доказать: Марту с самого первого дня не покидало нелогичное ощущение причастности к этому месту. И… ее сюда тянуло. С тех пор, как она впервые переступила порог мастерской, мысль о том, что придется покинуть ее, становилась все более невыносимой. Непонятно еще как, но сейчас пришлось признаться — Марта с самого первого момента чувствовала себя здесь как дома. Что-то внутри нее принимало все странности Верже как само собой разумеющееся. По праву… крови? И не из-за этого ли она видела «одинаковость» в Викторе и Егоре? Чувствовала в них своих?

Егор, приглашая Риту на реставрацию книги, не ожидал такого поворота судьбы: пристанище Эмиля Штейна затянуло в себя вовсе не постороннего человека. И это право говорило Марте, что если не знаешь, как поступать — сделай то, что уменьшит Хаос. Она обязана была запечатать первокнигу.

* * *

Дверь мастерской открылась со скрипом, и снег сразу подбросил мелкие хлопья, которые закружились в слабом свете уличных фонарей. Шаги по заснеженной брусчатке отзывались легким хрустом. Дорога до магазина Лины заняла всего несколько минут, но Марта чувствовала каждую из них. Снежные узоры на крышах и фонарях, холодный запах мокрой глины и старого дерева — ее первый настоящий снег в Верже. В городе, который, кажется, все-таки был связан с ее личной историей. Марта кинула взгляд на кафе Кармеля, подумав, что неплохо выпить какого-нибудь очередного сумасшедшего рафа, но оно было, конечно, закрыто.

Она вздохнула и вошла в магазин, который еще только просыпался: горела одна лампа, и свет падал мягким овалом на кассу. Лина появилась из-за прилавка, вытирая руки о полотенце. Вид у нее был домашний — в вязаном жилете и фартуке с вышитыми васильками, только глаза выглядели уставшими, будто не спала ночь.

— Марта? — удивилась она. — Рановато ты сегодня.

Марта сняла перчатки, стряхнула снег с рукавов.

— Кажется, у меня бессонница, — сказала она.

Лина чуть усмехнулась, кивнула на подсобку:

— Кофе? Он у меня странный, но бодрит.

— Странный — это то, что мне сейчас нужно.

Лина исчезла в подсобке, крикнула оттуда:

— Говорили, ты уехала. Домой…

— Почти уехала, — ответила Марта. — Но не смогла.

Лина вернулась с двумя кружками, поставила одну перед Мартой. Пар поднялся, пахло чем-то карамельным, но с легкой горчинкой — кофе и травы, странное сочетание, но приятное.

— Не смогла, значит, — повторила Лина, глядя в кружку. — Тут часто так бывает. Город не отпускает.

Пар поднялся вверх, и в нем на мгновение растворился утренний свет.

— Я вчера говорила с Никой, — произнесла наконец-то Марта. — О ее распустехе. Лина, Егор ведь незадолго до исчезновения работал именно над ней?

Лина кивнула, на мгновение опустила взгляд, но быстро взяла себя в руки.

— Я не думаю, что Ника рассказала многое.

— Почти ничего, — призналась Марта.

— Тогда я расскажу, Просто чтобы ты понимала, с чем имеешь дело. Тогда… Это был очень плохой период. После всех этих олимпиад, выставок, восторгов, после школы — все как будто провалилось. Ее хвалили все, кто угодно, но только не тот, чьей похвалы она ждала.

— Егор? — догадалась Марта

— Егор. Я думаю, он ей все объяснил: очень деликатно, по-взрослому, но для нее это был конец света. Она закрылась, перестала говорить, перестала есть. Ничего не хотела, никуда не шла, не рисовала. Один раз я поймала ее с какими-то снотворными таблетками, очень испугалась. Что она… Ну, понимаешь? А потом вдруг — этот скетчбук. Закрывалась у себя, чертила что-то ночами. Мы радовались: вдохновение вернулось, Ника снова захотела жить.

Она замолчала, взгляд ее метнулся к окну.

— Только позже стало понятно, что это не вдохновение. Она будто… отдавала туда себя. Становилась прозрачнее. Смотрела на нас — и не видела.

Марта кивнула медленно.

— А Егор?

— Он и заметил распустеху первый. — Лина говорила сухо, но голос дрожал. — Забрал альбом, сказал, что в нем «разошлось переплетение», и если не починить, Ника может… уйти. Конечно, он чувствовал свою вину, хотя что мог сделать? Девочка, первая влюбленность. Егор вернул альбом через пару дней. Был серый, как пепел. Я испугалась, поняла: он предпринял что-то, уничтожающее его самого. Но Егор сказал, что сможет восстановиться. А Ника… моя девочка… стала понемногу возвращаться. В ее глазах снова появилась жизнь, та радость, которая никогда раньше ее не покидала. Только Егор вскоре пропал.

— Когда именно он работал над Никиной распустехой?

— У нее начались проблемы с психикой в мае, в июле он забрал книгу. А через месяц с небольшим исчез.

Теперь все сходилось. Егор не просто «работал» с распустехой. Он сознательно встроил себя в ее структуру, подменив собой Нику. Стал живым замком, заклинившим дверь в ее желание уйти из жизни. И именно поэтому Егор был так уязвим, когда кто-то сломал запор на Первой Книге. Его «духовная субстанция» была уже не цельной — она была тем самым якорем, на котором держался хрупкий мир Ники.

— Мне нужен запор, — сказала Марта задумчиво. — Засов на старинную книгу.

— Два Федора, — Лина не стала переспрашивать. — Столярная мастерская в следующем переулке. Эти ребята могут смастерить все, что угодно.

— Спасибо, — Марта сделала последний глоток уже подстывшего кофе. — За то, что рассказала.

Лина вернула кружку на полку, задумчиво посмотрела на Марту и, не говоря больше ни слова, отошла к прилавку, оставляя ей пространство для мыслей.

Снег еще лежал на брусчатке, так же мягко хрустел под ногами — и каждый шаг казался эхом грядущих событий. Время словно откликалось наоборот — из будущего в настоящее.

— Горошинка, — неожиданно упало в летящих с неба снежинках.

Марта подняла голову. Сквозь мокрые хлопья силуэт Наума казался размытым. Он стоял на своем балконе, без пальто, в одном растянутом свитере, облокотившись о перила, внимательно наблюдал за улицей. Его глаза цепко уставились на Марту, которая невольно поежилась. Только сейчас девушка вдруг почувствовала, что доброжелательное «Доброе утро», к которому она так привыкла, было словно… частью какого-то непонятного наблюдения.

Марта замерла, не зная, двигаться ли дальше. Наум не спешил отводить взгляд. Снег падал между ними, скрывая расстояние, делая все вокруг чуть мягче, чуть зыбче.

— Куда же ты так рано… — сказал он тихо, почти шепотом, и звук растворился в хлопьях снега.

— А вы… — начала Марта. — Холодно. А вы без пальто. Давно стоите?

Наум усмехнулся одним уголком губ, не меняя позы.

— Привык. Да и не замечаю уже. А стоять можно долго, если знать, за чем смотреть.

Его пальцы бесшумно простучали по обледеневшим перилам.

— Замечаешь больше, когда не двигаешься. Все мимо тебя идет… само.

Марте показалось, что он как-то странно осклабился, на мгновение в лице соседа словно проступило что-то совершенно незнакомое, вернее, знакомое, но не его, не Наума Яновича выражение, а кого-то другого. Возможно… Виктора Штейна в момент, когда тот говорил про Августа рядом с гаражом, в котором бесновалась распустеха!

Но лицо Наума тут же расплылось в добродушной улыбке, он снова стал пусть чудаковатым, но приятным соседом. Марта сделала шаг вперед, будто проверяя, не исчезнет ли он опять.

— Я давно хотела спросить вас про пудренницу… Ну ту, в парикмахерской…

— Я же сказал, память о старом друге, — чуть резче, чем следовало, оборвал ее Наум. — На ней оказалась трещина, я отвез ювелиру.

Он отвернулся, делая вид, что смотрит на снег, но его плечи были неестественно напряжены.

— Ты знаешь, а такси Августа снова работает! — бросил он, явно пытаясь сменить тему.

Марта про себя прошипела: «И даже знаю, благодаря кому», но улыбнулась еще шире и продолжила:

— Дело в том, что в лавке, где я впервые видела пудреницу, с ней в комплекте шел красный винтажный берет. И моя подруга… Она очень расстроилась, когда узнала, что кто-то его уже купил. Если вы знаете о судьбе берета, я бы могла…

Наум медленно повернулся к ней. В глазах не было ни добродушия, ни ворчливости. Взгляд — плоская, серая стена.

— Берет… — произнес тихо, и слово повисло в воздухе тяжелым, влажным комом.

Он резко дернул головой, стряхивая с себя наваждение, и его лицо снова стало пустым и обыденным.

— Простудишься, горошинка, — пробормотал он, отступая с балкона в комнату. — Беги по своим делам.

И захлопнул дверь. Впрочем, это как раз и было абсолютно похоже на Наума Яновича — говорить только о том, что любопытно ему самому. Марта улыбнулась: сосед никогда не жертвовал своими интересами ради этикета.

* * *

Переулок столяров оказался тупиковым, коротким и тихим, будто специально спрятанным от посторонних глаз. И в самом его конце стояла мастерская. Небольшое, приземистое здание из потемневшего от времени и ноябрьской сырости бруса. Из кирпичной трубы поднимался ровный, почти незаметный столбик дыма, который растворялся в низком сером небе. Воздух вокруг был пропитан этим стойким печным запахом, смешанным с ароматом свежей стружки и олифы — дыханием самого этого места.

Над дверью висела вывеска из некрашеного дерева с выжженной надписью: «Два Федора». Буквы были кривоватыми, будто их вырезали прямо здесь же, в свободную минуту, но в этой неровности был свой стиль и уверенность. За запотевшим от перепада температур стеклом окошка мерцал тусклый, золотистый свет, обещая тепло и укрытие от промозглого дня.

Марта на мгновение задержалась, чувствуя, как этот уголок Верже живет своей, неторопливой и вечной жизнью, где главными ценностями были терпение и твердая рука. Она толкнула тяжелую, обитую железом дверь и зашла в мастерскую, больше напоминающую лавку алхимика, переквалифицировавшегося в плотника. На верстаках, заваленных досками разных пород, царил творческий хаос. Меж склянок с морилками, цвет которых уже невозможно было определить, лежали стамески с рукоятями, отполированными до блеска тысячами прикосновений, и рубанок с прикипевшими к подошве опилками. В углу, как священный алтарь, стоял токарный станок, с которого свисали гирлянды длинной шелковистой стружки.

Висел тот же запах, что и снаружи, но более сконцентрированный — старого дерева, лака и слегка прогорклого масла, такое ощущение, что тут лет 20 никто не дышал свежим воздухом. За самым большим верстаком, спиной к входу, стоял коренастый, широкоплечий мужчина с руками, напоминавшими дубовые сучья. Он с таким сосредоточенным видом подгонял ножку к странному асимметричному креслу, что, казалось, не заметил бы даже взрыва.

— Вы по делу? — голос у него был низким, без всякой приветливости. — Или просто посмотреть на диковинки? Столяров в городе, кроме нас, не осталось. Одни мы, Федоры.

Из-за груды ящиков с фурнитурой появился второй. Высокий, сухопарый, с короткой, с проседью щетиной и пронзительными глазами. Он вытирал руки о тряпку, которая по степени засаленности могла бы рассказать историю мебельного искусства всего Верже.

— По делу, — постаралась ответить твердо Марта. — Мне нужна… специальная фурнитура. Для книги.

Высокий Федор подозрительно сузил глаза.

— Фурнитура? Вроде закладок? Или уголков?

— Нет, — Марта сделала шаг вперед, протиснувшись между двумя башнями из фанеры. — Покрепче. Мне нужны… засовы. Класпы.

В мастерской воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием стамески.

— За-со-вы, — по слогам произнес коренастый Федор, наконец оторвавшись от кресла. — Для книги. То есть эта книга… она, прости господи, сама раскрываться собирается? Или от ветра хлопает?

— С надежным материалом давно никто не работает, — покачал головой второй. — Все под пластиковые панели и «модерн». А что за книга у вас такая, раз ее надо запирать?

Марта почувствовала, как горит лицо.

— Это старинный фолиант, — начала она, глядя на сверкающее лезвие рубанка. — Очень ценный. Переплет… ослаб. И нужно не просто его укрепить, а обеспечить надежную фиксацию. Чтобы открыть можно было только осознанно, аккуратно, специальным движением. Как в средневековых манускриптах с металлическими застежками. Специальный засов, чтобы она… ну, скажем, не открывалась сама, если вдруг решит это сделать.

Высокий хмыкнул, но в его глазах мелькнула не насмешка, а искра профессионального интереса.

— То есть вам нужен механизм, — уточнил он. — Не просто железка для красоты, а рабочий запор. Который будет держать.

— Держать, — с облегчением повторила Марта. — Именно.

Коренастый Федор тяжело поднялся и, пошевелив пальцами, будто проверяя их готовность к работе, подошел к стеллажу, забитому старыми железяками.

— А зачем ему так сильно держать? — спросил он на удивление спокойно, перебирая ящик с петлями и скобами. — В книге карты сокровищ? Или грехи владельца записаны такие, что боятся на волю вырваться?

Его тон был настолько обыденным, будто он спрашивал о породе дерева для табуретки.

— Что-то вроде того, — тихо сказала она. — Держать под контролем то, что внутри, как бы оно не… не вышло без спроса.

Федоры переглянулись. Между ними произошел мгновенный и беззвучный диалог, понятный только людям, проработавшим бок о бок долгие годы.

— Так это же новый переплетчик, — присвистнул высокий. — Из мастерской Штейна. А я-то думаю…

— Теперь все понятно, — кивнул второй. — Давай ближе к делу.

— Я тут… набросала эскиз, — Марта достала сложенный вчетверо листок. — У книги нестандартный формат, и нужно понять, куда вывести элементы механизма, чтобы не мешало корешку и чтобы усилие распределялось правильно.

Она развернула листок и положила его на единственный свободный угол верстака, не занятый стружкой. На бумаге был четкий, выполненный уверенной рукой реставратора чертеж. Контур книги, виды сбоку и спереди с размерами. Стрелками указаны точки предполагаемого крепления скоб, а уж рядом — несколько вариантов самой задвижки, от простой скользящей планки до более сложного механизма с миниатюрным поворотным штифтом.

Коренастый Федор свистнул, подойдя поближе и склонившись над эскизом.

— Ого. Теперь окончательно видно, вы точно не «с улицы» к нам зашли. Это ж надо, так все разложить. — Он ткнул мозолистым пальцем в самый сложный вариант. — А это что за хитрость? Не просто сдвинуть, а еще и провернуть?

Марта кивнула.

— На всякий случай. Если «содержимое» будет слишком… настойчивым. Но, пожалуй, это перебор. Достаточно и простой скользящей задвижки, вот этой.

Высокий изучал чертеж молча, в его глазах загорелся тот самый азарт мастера, сталкивающегося с нетривиальной задачей.

— С размерами ясно, — заключил он. — Умно придумано, с напуском на корешок, чтобы нагрузку снимать. — Он перевел взгляд на Марту. — Ладно. С таким эскизом и разговаривать можно. Сделаем. — Он достал из-под верстака небольшой брусочек темного, почти черного дерева. — Граб. Прочный, не играет. Для основы сгодится. А механизм…

— Сделаем скользящую задвижку, — перебил второй, уже держа в своей могучей лапе несколько тонких, изящных металлических пластин. — С пружинкой. Чтобы щелкал, как надо. Будет у вашей книги свой собственный страж. — Он вдруг ухмыльнулся, и его лицо сразу помолодело. — Только смотрите, сами не заприте чего-нибудь лишнего.

— Постараюсь, — Марта невольно улыбнулась в ответ его ухмылке.

— Когда заберете? — перебил высокий Федор, возвращаясь к деловому тону. Он взял эскиз и прижал магнитом к верстаку рядом с календарем трехлетней давности.

— Чем скорее, тем лучше.

— Завтра к вечеру, — бросил коренастый, уже оценивающе постукивая по брусочку граба.