Глава 18. То, о чем не говорят

Утро в доме отца наступило даже без едва заметного перехода между временем, словно ночь просто уступила место свету, не оставив после себя ни следа, ни тени. Все было на своих местах, все выглядело так же безупречно, как накануне вечером, и именно это больше всего раздражало Констанс — будто ее разговор с отцом, ее бессонная ночь, ее сомнения и страхи не имели никакого значения для этих стен.

Она оделась быстро, почти не глядя в зеркало. Отражение казалось чужим — слишком спокойным, слишком собранным для человека, который собирался услышать правду, способную изменить все. Хотя, казалось бы, чем еще ее можно было удивить? Волосы она убрала в строгую прическу, не оставив ни одной пряди свободной, словно это могло удержать мысли в порядке.

Записка лежала на столе, там, где она оставила ее ночью. Констанс провела по ней пальцами, но не стала перечитывать. Слова были слишком простыми, чтобы требовать повторения, и слишком тяжелыми, чтобы позволить себе отступить.

Коридоры встретили ее утренней тишиной. Слуги двигались почти бесшумно, и никто не задерживал на ней взгляда дольше положенного, но в этой сдержанности чувствовалось напряжение, словно сам дом знал: сегодня в нем будет сказано нечто, что лучше было бы не произносить вслух.

Кабинет отца находился в конце длинного коридора, где окна выходили в сад. Констанс помнила эту дорогу слишком хорошо — когда-то она шла по ней с ощущением, что приближается к чему-то важному, почти торжественному. Сегодня же каждый шаг отдавался глухо и тяжело, как будто она шла не к разговору, а к приговору.

Она постучала.

— Входи.

Голос отца был ровным, но в нем не было той уверенности, к которой она привыкла.

Констанс открыла дверь.

Кабинет почти не изменился: массивный письменный стол, шкафы с бумагами, кресло у окна, в котором отец любил читать по вечерам. Все выглядело так же, как и прежде, и все же в комнате появилось что-то новое — не предмет, не деталь, а ощущение. Словно воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой.

Отец стоял у окна.

На этот раз он не пытался держаться за камин, не прятался за привычной позой — просто стоял, глядя в сад, и когда она вошла, не сразу обернулся.

— Ты рано проснулась, — сказал он.

— Я почти не спала.

Он кивнул, будто это было ожидаемо:

— Я тоже.

Тишина растянулась, но теперь она не была пустой — она была наполнена тем, что должно было прозвучать. Оставалось только предвкушать.

Но Констанс не стала ждать.

— Вы хотели что-то рассказать.

Он повернулся.

На мгновение ей показалось, что он постарел за одну ночь. Не физически — в лице все осталось прежним, — но в взгляде появилась усталость, которую невозможно было скрыть.

— Да, — сказал он. — Должен был давно.

Он прошел к столу, положил на него ладони, словно собираясь с мыслями, и только потом продолжил:

— Ты уже поняла, что дом… не обычное место.

— Я поняла, что вы об этом знали, — спокойно ответила она.

Он не стал спорить.

— Знал достаточно, чтобы бояться, — сказал он. — Но недостаточно, чтобы понимать.

Констанс чуть наклонила голову:

— Это удобная позиция.

— Это честная позиция, — ответил он тихо.

Она промолчала.

— Твоя мать, — продолжил он после паузы, — называла это иначе. Не проклятьем. Не угрозой. Она говорила, что дом… слушает.

Констанс невольно вспомнила, как в Фэйрхолле трещали доски, как двигались предметы, как воздух менялся, стоило ей повысить голос.

— И что он слышал? — спросила она.

Отец на мгновение закрыл глаза:

— Слишком многое.

Он прошелся по комнате, будто не находил себе места. Их разговоры все также проходили стоя, словно они оба оставляли за собой шанс сбежать в любой момент.

— Сначала это казалось… игрой. Странностью. Она устраивала сеансы, приглашала людей, которые говорили о духах, о переходах, о возможности услышать тех, кто ушел. Я не верил. Или, точнее, не хотел верить.

— Но вы все равно позволяли ей продолжать, — заметила Констанс.

Он усмехнулся коротко и безрадостно, не позволяя себе надолго окунуоься в воспоминания:

— Я думал, это пройдет.

— И не прошло.

— Нет.

Он остановился, перекатываясь с носка на пятку:

— С каждым разом она заходила дальше. Говорила, что дом отвечает. Что он открывает… двери. Что есть граница, которую можно перейти.

Констанс почувствовала, как внутри поднимается холод.

— И она перешла?

Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить:

— Я не знаю.

Это прозвучало искренне.

— Она погибла, — продолжил он. — Ты знаешь это.

— Да. Но как? Этого я не знаю.

— Ее нашли в воде, в пруду позади дома. Свидетелей не было, объяснит это никто не смог.

Констанс медленно вдохнула:

— И вы решили, что виноват дом.

— Я решил, что виновато все, что связано с ним.

Он снова отвернулся к окну.

— Я увез тебя оттуда. Запретил возвращаться. Пытался сделать вид, что этого никогда не было.

— И со временем отправили туда Томаса, — напомнила она.

Он сжал губы.

— Я надеялся, что он… — мужчина замялся, — справится.

— С чем?

— С домом.

Констанс едва заметно покачала головой.

— Вы действительно думали, что можно отправить туда человека и все… исправится?

Он не ответил сразу.

— Я думал, что если он не связан с этим… с тобой… — сказал он наконец, — то дом не будет реагировать.

— Вы ошиблись.

— Да, — это было сказано без какой-либо защиты, как перед казнью.

Тишина снова стала плотной.

Констанс сделала шаг вперед.

— Вы сказали вчера, что я не должна была туда возвращаться, — произнесла она. — Почему?

Он резко поднял на нее взгляд:

— Потому что ты не ушла оттуда до конца.

Слова прозвучали тихо, но в них было больше силы, чем в любом крике.

— Что это значит? — спросила она.

Он медленно выдохнул.

— Ты думаешь, что дом остался в Хартфордшире, — сказал он. — Что это место, куда можно приехать или откуда можно уехать.

Констанс кивнула, а он покачал головой.

— Это не так.

Констанс почувствовала, как внутри все сжалось.

— Тогда что это?

Он посмотрел на нее долго, почти с жалостью.

— Это то, что однажды вошло в твою жизнь и не собирается ее покидать. Ты не должна была возвращаться, потому что ты не должна была оттуда и уезжать. Я совершил ошибку, решив, что ты можешь быть нормальной.

Констанс молчала, стараясь проглотить обиду от того, как именно он сформулировал ее описание. Он когда-то стремился ее защитить, но уже давно не верил, что ее нужно защищать?

— Ты видишь смерть, — продолжил отец. — Ты чувствуешь то, чего не чувствуют другие. Ты слышишь то, что они не слышат. Это началось там.

Он сделал паузу.

— Но это началось раньше.

Констанс не сразу поняла.

— Когда? — спросила она.

Он отвел взгляд.

— Когда твоя мать… — начал он и остановился. — Когда она начала впускать это в дом.

Слова повисли в воздухе.

— Вы хотите сказать, что это… передалось? — тихо спросила Констанс.

Он не ответил прямо.

— Я хотел, чтобы это закончилось, — сказал он вместо этого. — Чтобы ты жила обычной жизнью. Чтобы все это осталось в прошлом.

— Поэтому вы пытались выдать меня замуж.

— Да.

— За человека, который погиб в том самом доме.

Он закрыл глаза:

— Констанс, послушай… Я не знал, что так выйдет. Ты должна мне поверить.

Констанс смотрела на него, и в этот момент ей впервые стало ясно: он действительно не контролировал ситуацию. Он лишь пытался закрыть глаза на то, что не мог понять.

— И теперь? — спросила она. — Что вы собираетесь делать теперь?

Он медленно покачал головой:

— Ничего.

Она нахмурилась:

— Ничего?

— Я не могу с этим бороться, — сказал он. — Я не могу туда вернуться. Я не могу остановить это.

Он поднял на нее взгляд. Констанс тоже посмотрела на него.

— Но ты можешь, — подытожил отец.

И почти сразу тишина стала почти оглушительной. Констанс не сразу нашла слова.

— Вы отправили меня туда, потому что не справились сами, — сказала она наконец.

Он не отвел взгляд:

— Да.

— И вы надеялись, что я… что? — спросила она. — Исправлю все?

Он чуть улыбнулся — устало, почти безнадежно.

— Я надеялся, что ты хотя бы переживешь это. А я не навлеку на нас дополнительный гнев того дома.

Констанс отвернулась.

В окне медленно двигались ветви деревьев, и на мгновение ей показалось, что они повторяют тот же ритм, что и в Фэйрхолле, будто между этими двумя местами нет такой уж большой разницы.

— Я вернусь, — сказала она тихо.

Он не стал возражать.

— Я знаю.

— И я не уеду оттуда.

Он кивнул:

— Я знаю и это.

Она повернулась к нему.

— Тогда скажите мне хотя бы одно, — произнесла она. — Что именно я должна там сделать?

Он долго молчал. Очень долго. И когда наконец заговорил, голос его был почти шепотом:

— Понять, чего он хочет от тебя.

Констанс нахмурилась:

— Кто?

Он посмотрел на нее так, словно ответ был очевиден:

— Дом.

Тишина снова накрыла комнату. Но теперь она была другой, не пустой, а ожидающей. Застывшей в ожидании объяснений.