Глава 20. Прикосновение, которого не должно было быть

Библиотека встретила ее иначе, чем прежде. Не тишиной — так здесь всегда была, плотная, почти осязаемая, — а вниманием. Констанс не могла объяснить это ощущение иначе: будто пространство не просто замерло, а прислушалось к ее шагам, к дыханию, к тому, как она остановилась у стола, не снимая перчаток, словно сама еще не решила, что именно собирается сказать. Все здесь стало комфортнее и теплее, словно более родное. Казалось бы — одна ночь вне стен этого дома, а она почти успела соскучиться.

Стэнхоуп стоял у окна, и в его позе не было ни спешки, ни рассеянности — только спокойная уверенность человека, который уже обдумал разговор наперед до самой последней реплики и теперь был готов ждать, пока собеседник догонит его в своих размышлениях.

Когда она вошла, он обернулся не сразу.

Это было почти вежливо.

И почти вызывающе. На грани, ровно так, как, видимо, он и жил — стараясь не доводить никакую ситуацию до конфликта, но никогда не скрывая своих истинных чувств, которые вряд ли другие люди посчитали бы исключительно приятными.

Констанс не подошла к нему вплотную, остановилась на расстоянии, которое можно было бы назвать допустимым, если бы не то напряжение, что мгновенно возникло между ними, словно сама комната решила сократить его до минимума.

— Вы вернулись быстрее, чем я ожидал, — сказал Стэнхоуп.

— Я не имела причин задерживаться.

Он кивнул, принимая ответ без попытки развить его дальше, и, оттолкнувшись от подоконника, сделал шаг к ней.

Достаточно близко, чтобы разговор стал невозможен без личного пространства.

Именно тогда он протянул руку.

Жест был безупречен — ровно такой, каким он должен был быть: вежливый, светский, ничем не примечательный. Рука чуть приподнята, ладонь раскрыта, движение замедлено ровно настолько, чтобы дать возможность ответить или отказаться.

Но Констанс не двинулась.

Она посмотрела на его руку, затем подняла взгляд.

— Вы снова намерены совершить нечто неподобающее, мистер Стэнхоуп?

В ее голосе звучала легкая ирония, но никак не холод. Скорее — осторожность, обернутая в шутку, чтобы не дать разговору сразу уйти туда, где они оба уже однажды оказались.

Он не убрал руку.

— Напротив, — ответил он спокойно. — На этот раз я намерен предоставить вам выбор.

Она чуть приподняла бровь, не решаясь спросить то, что почти крутилось на языке, но никак не могло сформироваться в полноценную мысль:

— Весьма неожиданно.

— Я способен к обучению.

Констанс медленно сняла перчатку.

Жест вышел почти неосознанным, но она сразу почувствовала, как воздух в комнате изменился. Кожа, освобожденная от ткани, казалась слишком чувствительной, слишком уязвимой, и в то же время именно сейчас девушка не испытывала привычного отвращения к самой мысли о прикосновении.

Она вложила руку в его, на этот раз он не сжал ее и лишь слегка коснулся пальцев, едва ощутимо, как будто проверяя границу.

И ничего не произошло.

Ни вспышки.

Ни образа.

Ни чужой смерти, внезапно прорывающейся в сознание.

Только тепло, и это оказалось страннее всего.

Констанс первой отняла руку.

— Удовлетворены? — спросила она чуть сухо.

Он опустил свою, не настаивая.

— Не совсем.

Она усмехнулась:

— Какая досада.

— Видите ли, — продолжил он, — вы несколько дней назад отреагировали на это иначе.

— Я была несколько занята тем, чтобы не задохнуться от неожиданности, — заметила она. — Вы, кажется, забываете, что подобные жесты не входят в число повседневных.

— Я ничего не забываю, — мягко поправил мужчина. — Я лишь пытаюсь понять.

Констанс отвела взгляд, прошлась вдоль стола, касаясь пальцами холодной поверхности, будто собираясь с мыслями.

Она не собиралась говорить об этом ни с кем. И уж точно не с человеком, который позволял себе слишком многое с первых минут знакомства. Но он уже задал вопрос. И, что хуже, она уже знала на него ответ.

— Вы сказали, что я что-то почувствовала, — произнесла она, не глядя на него. — Вы ошиблись.

— Правда?

— Полностью.

Она остановилась, повернулась, чтобы сказать это ему, глядя прямо в глаза:

— Я не почувствовала ничего.

Он смотрел на нее внимательно, слишком внимательно для светского разговора:

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Это почти оскорбительно, — сказал он с легкой усмешкой.

Она позволила себе ответную:

— В обычных обстоятельствах — безусловно.

— А в наших?

Констанс на мгновение замолчала, и затем, неожиданно для самой себя, сказала честно:

— В наших — это идеально.

Он не сразу понял, и именно поэтому она продолжила, воспользовавшись легкой заминкой.

— Я вижу, как люди умирают, — произнесла она тихо. — Постоянно вижу смерть.

Слова повисли в воздухе, но никак не изменили ни его, ни окружающую атмосферу — лишь сделали дыхание присутствующих плотнее.

Стэнхоуп не отступил:

— Объясните.

Констанс вздохнула, медленно, словно примеряясь к признанию.

— Это происходит при прикосновении, — сказала она. — Не всегда сразу. Не всегда ясно. Но достаточно, чтобы знать… чем все закончится в каждом конкретном случае. — Она посмотрела на свои пальцы, словно переводя дух. — Поэтому я стараюсь не касаться людей.

Где-то в глубине комнаты скрипнула полка.

Томас.

Констанс почувствовала его раньше, чем услышала, по тому, как по комнате проскользнул холод — едва заметный, но знакомый.

Стэнхоуп, разумеется, ничего не заметил. Или же очень хорошо умел притворяться.

— И со мной этого не произошло, — сказал он, пытаясь понять, что случилось между ними. Недоверия слова Констанс у него явно не вызывали.

— Нет.

— Почему?

Она покачала головой:

— Я не знаю.

Мужчина сделал шаг ближе, и на этот раз она не отступила.

— Зато я знаю, — сказал он тихо.

Констанс нахмурилась:

— Что именно?

Он не ответил сразу, но все же поспешила скрыть от мужчины свой взгляд, пытаясь сохранить остатки если не самообладания, то хотя бы гордости и чести. Его же взгляд на мгновение стал иным — не насмешливым и легким, как то частенько бывало, а сосредоточенным, почти тяжелым, проникающим прямо в душу.

— Когда моя семья погибла, — сказал он, — я был с ними.

Томас за ее спиной замер. Она почувствовала его заинтересованность и бушующую бурю других эмоций как резкое падение температуры.

— Пожар, — тихо сказала она, даже не понимая, откуда в ее голове появилась эта информация.

— Да.

Он медленно провел рукой по лицу, словно отгоняя не воспоминание, а мимолетное, но болезненное ощущение, хлестким ударом напоминающее о прошлом.

— Сначала — дым, — продолжил он. — Невозможно было даже вдохнуть, когда я пытался за ними подняться. Потом… — он замолчал, — ничего.

Констанс смотрела на него, не перебивая.

— А потом я очнулся на пепелище, — сказал он.

— Вы умерли, — произнесла она.

— Да.

— И вернулись.

Стэнхоуп кивнул.

— Но когда я коснулся вас, — продолжил мужчина, — я снова почувствовал это.

Она не сразу поняла.

— Что именно?

— Момент, когда все исчезает, — сказал он. — Это не боль и не страх, хотя я не знаю, как объяснить иначе. Переход. Что-то, что я чувствовал тогда, после того как потерял сознания в дыму и до того, как пришел в себя уже на пепелище своего же дома.

Слово прозвучало иначе, чем все сказанное им раньше. Это уже была не как теория, скорее его воспоминание, которое он впервые смог ухватить в реальности.

— Это невозможно, — тихо сказала она.

— Возможно, — ответил он. — Потому что вы связаны с этим.

За ее спиной раздался резкий звук — книга с полки сорвалась и упала на пол.

— Хватит, — голос Томаса прозвучал слишком отчетливо и почти раскатисто.

Констанс резко обернулась.

Он стоял у камина, напряженный, с выражением, в котором смешались злость и что-то гораздо более сложное.

— Он врет, — сказал Томас.

Стэнхоуп не повернулся.

— Мне кажется, — произнес он спокойно, — в вашем доме не любят, когда говорят правду.

— Ты ничего не понимаешь, — резко сказал Томас. — Ты не понимаешь правды, и рассказваешь что-то совсем уж сказочное.

— Тогда объясни, — так же спокойно ответил Стэнхоуп.

Но в ответ ему прозвучала тишина. Томас не ответил, и это звучало хуже любого спора, поэтому Констанс не смогла вмешаться сразу, как только ей захотелось.

Она закрыла глаза на мгновение, чтобы собраться с мыслями и силами. Она стояла между ними, словно между двумя враждующими силами, но впервые ясно ощущала это не как неудобство, а просто как факт.

— Довольно, — сказала она тихо, решившись заговорить, хотя еще и не до конца понимая, к чему может привести эта беседа.

Оба мужчины продолжили молчать, но на этот раз обменялись буравящими взглядами. Про себя Констанс усмехнулась, что если бы хоть один пустил свой взгляд мимо оппонента, в комнате точно что-нибудь бы пострадало: то ли окно, то ли зеркало.

— Вы оба что-то знаете, — продолжила она. — И оба считаете, что этого достаточно.

Она посмотрела сначала на одного, затем на другого.

— Это не так, — Томас сжал руки, пытаясь сдержаться то ли от вспышки гнева, то ли от лишней болтовни.

Стэнхоуп чуть склонил голову, как удивленный пес, пытаясь понять, что же от него хотят.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил он.

Констанс повернулась к камину, глядя на угли, которые почти догорели. На мгновение ей даже стало интересно, сам ли Стэнхоуп растопил камин или ему помогли?

— Мы перестанем гадать, — сказала она. — И спросим напрямую.

— Кого? — спросил Стэнхоуп.

Она не сразу ответила.

— Тех, кто уже по ту сторону, — произнесла она наконец.

Тишина стала тяжелой.

— Спиритический сеанс? — уточнил мужчина.

— Да.

— Нет, — резко сказал Томас.

Констанс повернулась к нему и просто повторила:

— Да.

Он покачал головой:

— Ты не понимаешь, что делаешь.

— Нет, — спокойно ответила она. — Это ты не понимаешь.

И в этот момент всем стало ясно: назад пути больше нет. Но зато у них появился шанс узнать цельную картину и не собирать реальность из разрозненных фактов, каждым из которых было так страшно делиться с окружающими.