Глава 25. Сон, но не отдых

После того, что произошло в комнате наверху, и когда все участники этих событий спустились вниз в надежде пережить увиденное, дом будто сам позволил им разойтись, впрочем не из милости, а из странной, почти равнодушной необходимости, как если бы пережитое было не событием, а лишь очередным движением в давно начавшемся процессе, которому нет ни начала, ни конца.

Стэнхоуп выглядел иначе, чем обычно. Его привычная уверенность не исчезла, но просто стала заметно тише, будто отступила на шаг, уступая место усталости, которую он, по всей видимости, не собирался признавать вслух. Когда он проводил Констанс по лестнице до коридора к хозяйской спальни, его голос оставался мягким, почти внимательным, и в этой мягкости не было прежней игры — лишь искреннее, хотя и сдержанное участие.

— Вам стоит отдохнуть, — сказал он, задержавшись у двери. — Сегодняшний вечер оказался более насыщенным, чем мы предполагали.

Констанс кивнула, не находя в себе сил для иронии.

— И вам, — ответила она.

Он чуть улыбнулся, но эта улыбка была скорее привычкой, чем отражением настроения.

— Я последую вашему совету, — произнес он, хотя было ясно, что отдых для него будет не более доступен, чем для нее.

Томас, все это время державшийся в стороне, не сказал ни слова. Он стоял в тени, и его присутствие ощущалось скорее как остаточное напряжение, чем как реальное участие. Когда Констанс на мгновение обернулась, чтобы посмотреть на него, он лишь покачал головой, словно предупреждая ее не задавать вопросов, и в следующую секунду исчез, растворившись в темноте коридора так бесшумно, что даже сквозняк не успел отреагировать.

Констанс осталась одна.

Путь до спальни показался ей длиннее, чем обычно, хотя она прошла его не быстрее и не медленнее, чем всегда. Шаги отдавались в тишине глухо, словно дом поглощал звук, не позволяя ему разрастись. Она не оглядывалась не потому, что боялась, а потому что знала: если она обернется, она обязательно увидит что-то, чего сейчас не сможет выдержать.

Дверь закрылась за ее спиной с тихим стуком.

Комната встретила ее привычным полумраком и легким запахом старого дерева, который почему-то казался почти успокаивающим после того, что она чувствовала всего несколько минут назад. Она не стала зажигать свечи, не подошла к зеркалу, не сняла украшений — лишь механически расшнуровала платье, позволяя ему соскользнуть на пол, и, не разбирая прическу, не снимая шпилек, опустилась на край кровати, а затем почти сразу, не удержав равновесия, повалилась на подушки.

Сон добровольно не пришел. И все же она уснула.

Это было не погружение в отдых, а падение — резкое, лишенное перехода, как если бы ее сознание просто отключили, не оставив ей выбора.

Сначала было темно. Затем — слишком много света. Но не ровного, не мягкого, а рваного, вспыхивающего, как огонь, который невозможно погасить.

И вместе с этим — снова то самое ощущение смерти.

Но теперь она не была множественной и разрозненной, как в заброшенной комнате во время сеанса. Она была ближе, глубже, почти личной, и от этого становилась невыносимо острой. Констанс чувствовала, как холод проникает внутрь, как дыхание обрывается, как тело перестает слушаться, и вместе с этим — растерянность, отчаяние, попытку понять, что произошло.

Она пыталась проснуться.

Пыталась вырваться.

Но усталость держала ее, как тяжелое покрывало, прижимая к месту, не позволяя ни открыть глаза, ни сделать вдох, который вернул бы ее в реальность.

Образы сменяли друг друга слишком быстро, чтобы она могла их удержать, но слишком ясно, чтобы забыть.

Чужие, не ее, и все же все они проходили через нее. Она не знала, сколько это длилось. В какой-то момент шум стал тише, а холод отступил. И вместе с этим пришло осознание: если она не заставит себя проснуться сейчас, она останется там дольше, чем может позволить.

С некоторым усилием, почти неимоверным по меркам привычной физической активности, она открыла глаза.

Комната появилась не сразу. Сначала показался потолок, расплывающийся в утреннем полумраке, затем чувствовалась тяжесть подушек, словно магнитом притягивающая к себе и пытающаяся задушить своими объятиями, затем вернулось ощущение собственного тела, которое еще некоторое время казалось чужим, слишком тяжелым, слишком неподвижным.

Констанс резко села. Дыхание было прерывистым, руки дрожали, и на мгновение ей показалось, что она все еще там, в том пространстве, где нет границ между жизнью и тем, что приходит после.

— Нет, — тихо сказала она, больше себе, чем кому-либо.

Утро уже наступило. Свет, пробивающийся сквозь занавески, был холодным и блеклым, и в этом свете все выглядело чуть более реальным, чем ей хотелось.

Она провела рукой по волосам, нащупывая шпильки, запутавшиеся в прядях, и только тогда поняла, что так и не сняла их. Платье лежало на полу, смятое, как будто его бросили в спешке, и это, пожалуй, было единственным подтверждением того, что она действительно вернулась сюда, а не осталась где-то между.

Поднявшись, она медленно оделась, не глядя в зеркало, не пытаясь привести себя в порядок больше, чем это было необходимо, и, чувствуя, что тело не отдохнуло ни на мгновение, направилась вниз.

Столовая встретила ее привычной жизненной суетой, будто в старом доме с отцом и всеми слугами, которых только можно было представить и вспомнить. Даже удивительно, что в этом старом мрачном особняке сейчас было куда меньше людей, даже с учетом мертвого Томаса.

Дженни уже была там, расставляя посуду с той сосредоточенной аккуратностью, которая казалась почти утешительной. Хамфри стоял у буфета, проверяя сервировку, и его присутствие, как всегда, придавало комнате ощущение порядка, который не зависел ни от времени, ни от обстоятельств.

— Доброе утро, мисс, — произнес он, заметив ее.

— Доброе, — ответила Констанс, хотя в ее голосе не было уверенности в этом.

Она села за стол, позволив Дженни налить ей чай, и только после этого подняла взгляд на дворецкого.

— Мистер Хамфри, — сказала она, — я хотела бы задать вам вопрос.

Он слегка склонил голову, то ли соглашаясь, то ли позволяя разговор с ним, хотя при этом в жесте не было никакого превосходства или неповиновения:

— Разумеется, мисс.

— Почему вы остаетесь здесь?

Вопрос прозвучал прямо, без обходных формулировок, и именно поэтому ответ на него не мог быть случайным.

Хамфри не спешил с ответом. Он поставил чашку, которые полировал слишком усердно, обратно в буфет, выпрямился и только затем посмотрел на нее.

— Потому что дом меня не тронет, мисс, — сказал он спокойно.

Констанс нахмурилась:

— Вы говорите об этом так, словно уверены.

— Я и уверен, — ответил дворецкий. — Дом не злой.

Она чуть усмехнулась.

— Томас, вероятно, не согласился бы с вами, — констатировала девушка.

Хамфри едва заметно покачал головой:

— Мистеру Томасу… не повезло, мисс.

— Вы считаете это случайностью?

— Я полагаю, что да, — ответил он, а потом слегка замялся, словно не хотел продолжать, но все-таки решился. — Как и в случае с вашей матерью.

Эти слова прозвучали тише, чем предыдущие, но от этого стали только тяжелее.

Констанс выпрямилась:

— Вы считаете, что ее смерть тоже была случайностью?

Хамфри задумался еще на мгновение, словно взвешивая, насколько далеко он может зайти.

— Я считаю, мисс, что дом не выбирает жертв, — сказал он наконец. — Но он открывается не всем. И если бы в доме был мужчина, — добавил он, — все могло бы сложиться иначе.

Констанс медленно подняла взгляд, переставая понимать, к чему идет разговор:

— В каком смысле?

— В прямом, мисс, — ответил он. — Дом признает право, если то право действительно закреплено.

Она почувствовала, как внутри что-то меняется от неприятного предвкушения:

— Тогда почему он не признал моего отца?

Хамфри замолчал, недовольно поджав губы. Кажется, мать Констанс он любил и уважал куда больше, чем ее отца. И молчал дворецкий куда дольше, чем следовало.

Его пальцы, обычно неподвижные, чуть сжались, и это было едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он не уверен, стоит ли говорить.

— Мистер Хамфри, — сказала Констанс тише, — я уже видела достаточно, чтобы не бояться слов.

Он очень тихо вздохнул, набирая воздух в легкие:

— Ваши родители… не состояли в официальном браке, мисс.

Тишина в комнате стала почти звенящей. Констанс не сразу отреагировала.

— Что? — неверяще переспросила она.

— Это было известно не многим, — продолжил Хамфри, — и, разумеется, не обсуждалось. Но формально ваш отец не имел того права на дом, о котором мы говорим.

Она опустила взгляд, и вдруг все стало яснее. Слишком ясным.

— Значит, — произнесла она медленно, — он хотел, чтобы я вышла замуж не потому, что считал это необходимым для приличия.

— Он хотел, чтобы вы не остались одна, мисс, — тихо ответил Хамфри. И чтобы дом не остался с вами одной.

Констанс сжала пальцы:

— А Томас…

— Мистеру Томасу действительно не повезло, — повторил Хамфри. — Возможно, он оказался в доме в неподходящий момент.

Она кивнула.

И на этот раз не стала спорить, потому что поняла, что в этом всем действительно была логика. Пугающая, но логика.