Глава 24. Случайно полученный ответ

К вечеру комната на втором этаже уже не выглядела той же самой, в которой Констанс несколькими часами ранее с такой сосредоточенностью выстраивала свою защиту — круг из пыли, свечи, аккуратно расставленные по краю, стол в центре, как будто вся эта простая геометрия могла удержать границу между тем, что она знала, и тем, что только начинала понимать. Теперь же, стоя у порога, она чувствовала, что сама комната словно смотрит на нее с едва уловимым недоумением, будто ей предложили сыграть роль, которая ей не подходила.

Дженни, появившаяся вслед за остальными, остановилась на пороге и долго, внимательно оглядывала все это приготовление, не спеша ни входить, ни говорить, и от этого молчания становилось особенно ясно: она не просто оценивает, она сопоставляет — то, что видит, с тем, что знает. Наконец она шагнула вперед, чуть приподняв край юбки, чтобы не задеть линию на полу, и осторожно коснулась ее носком ботинка.

— Простите, мисс, — произнесла она с мягкой вежливостью, в которой, однако, уже чувствовалось несогласие, — но вы действительно собираетесь работать в такой обстановке?

Констанс не сразу ответила, потому что в этом простом вопросе было слишком много скрытого смысла.

— Мы подготовились, — сказала она, стараясь сохранить спокойствие.

— Да, — кивнула Дженни, и в этом «да» не было ни насмешки, ни одобрения, лишь констатация, — я вижу.

Она прошла в центр комнаты, поставила на стол небольшой сверток, который принесла с собой, и, не торопясь, провела носком туфли по поверхности пола, оставляя за собой более светлый след среди слоя пыли. Затем, словно приняв окончательное решение, она выпрямилась и добавила уже более уверенно:

— Если вы не возражаете, я сначала немного здесь приберусь. Это будет удобнее.

— Мы возражаем, — сразу сказала Констанс, чуть резче, чем собиралась.

— Понимаю, мисс, — спокойно ответила Дженни, — но это все равно лучше сделать.

И прежде чем кто-либо из них успел остановить ее, она уже начала двигаться по комнате с той уверенной хозяйственностью, которая не оставляет места для споров. Линия, проведенная Констанс по пыли, исчезла под ладонью Дженни, сжимавшей уже откуда-то появившуюся тряпку, почти мгновенно, стол был сдвинут на несколько дюймов в сторону, свечи — переставлены так, что их прежняя симметрия исчезла, уступив место странной, почти случайной расстановке, в которой, однако, угадывалась некая логика, не поддающаяся объяснению. Возможно, такая расстановка была удобна лишь для освещения, но никто этого наверняка не знал.

— Вы разрушаете границу, — заметила Констанс, наблюдая за этим с нарастающим раздражением.

— Нет, мисс, — мягко возразила Дженни, не прекращая работы, — я убираю то, что ею не является.

Она вытерла стол, стряхнула пыль с подоконника, затем расправила занавески, и только после этого позволила себе снова взглянуть на хозяйку.

— Настоящая граница не рисуется, — добавила она, — она возникает сама, есть намерение и… понимание.

Томас, стоявший у стены, сделал несколько неуверенных шагов назад, его взгляд метался между руками Дженни и пустым пространством комнаты, словно он пытался уловить что-то, что пока еще не проявилось, но уже было близко.

— Она права, — произнес он едва слышно, почти сквозь зубы, понимая, что никто не обратит внимание на его волнение, — но мне это не нравится.

Стэнхоуп, напротив, наблюдал за происходящим с явным интересом, словно перед ним разворачивалась не подготовка к опасному действию, а редкое представление, в котором он намерен участвовать до конца. Впрочем, учитывая пережитое им и те цели, что он поставил перед собой, его можно было понять.

— Тогда, возможно, вы объясните, что именно нам нужно, — сказал он, обращаясь к Дженни, решив не быть просто молчаливым наблюдателем.

Она на мгновение задумалась, словно проверяя, готова ли она произнести это вслух.

— Мне нужно знать, кого вы хотите позвать, — ответила она наконец. — И зачем.

Констанс опустила взгляд, чувствуя, как знакомое напряжение снова поднимается внутри.

— Мою мать, — сказала она.

— Имя?

— Элизабет Эшфорд.

— Как она умерла?

— Утонула, — ответила Констанс после короткой паузы. — В этом доме.

Дженни кивнула, и в ее лице не проявилось ни удивления, ни страха — лишь тихое принятие.

— Вы видели ее после смерти?

— Нет.

— Слышали?

— Нет.

— Тогда это может быть сложнее, чем вы рассчитываете.

Констанс с вызовом вскинула голову:

— Почему?

— Потому что не все остаются поблизости, мисс, — ответила Дженни. — Некоторые уходят сразу очень далеко. И если она ушла, нам придется работать не с ней.

Томас тихо выдохнул, и этот звук был почти облегчением.

— Вот и все, — сказал он. — Мы зря это затеяли.

— Не обязательно, — мягко возразила Дженни. — Даже если она не ответит, это не значит, что никто не ответит.

Эти слова повисли в воздухе, и в них было больше правды, чем утешения.

— Тогда давайте начнем, — сказала Констанс, чувствуя, что отступать уже поздно.

Дженни не стала садиться, не взяла никого за руки, не зажгла дополнительных свечей, как, возможно, ожидали остальные. Она просто закрыла глаза и на мгновение замерла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а не вокруг.

И в этот момент комната изменилась.

Сначала это было почти незаметно — легкое изменение воздуха, словно он стал плотнее, тяжелым, насыщенным чем-то, что невозможно было назвать. Затем холод начал подниматься от пола, медленно, но неумолимо, как если бы сама поверхность под ногами открывалась в глубину, в которую лучше не заглядывать.

Стэнхоуп чуть пошатнулся, его рука непроизвольно легла на край стола, пальцы сжались, как у человека, пытающегося удержать равновесие.

Томас сделал еще один шаг назад, его глаза расширились, и впервые за все время в них появился настоящий страх — не раздражение, не злость, а страх, почти животный, инстинктивный.

— Нет, — произнес он хрипло. — Нет, не так…

— Элизабет Эшфорд, — тихо сказала Дженни, не открывая глаз, — если вы слышите нас…

Ее голос был ровным, спокойным, лишенным любой настойчивости, и именно это делало его странным — он не звал, не требовал, а просто присутствовал.

Повисла пауза, но ничего не произошло.

Свечи горели ровно, не дрожа.

Комната оставалась неподвижной.

Но ощущение странности происходящего не исчезло, нереальность только усилилась.

И в какой-то момент Констанс поняла, что это не ожидание. Это и был ответ, пусть и не тот, на который она рассчитывала. И не от той, кого они звали.

Сначала пришел шум — далекий, глухой, как будто за стеной кто-то говорил слишком много и слишком быстро, чтобы разобрать слова. Затем этот шум стал ближе, разделился, и она услышала голоса — множество голосов, накладывающихся друг на друга, переплетающихся, не дающих ни одной мысли оформиться до конца.

Ее дыхание сбилось, пальцы сжались на краю стола, и она почувствовала, как поднимается волна даже не образов и не видений, а реальный ощущений.

Ощущений смерти.

Разной смерти.

Одновременной смерти.

Она не видела последние моменты этих людей — теперь Констанс их проживала.

По ее коже струился холод, который не был холодом воздуха, а абсолютным отсутствием жизни; тяжесть, которая не давила на тело, но прижимала к земле, была тяжестью могилы; растерянность, отчаяние, внезапное облегчение — все это обрушилось сразу, без предупреждения, не позволив даже попытаться выставить границы.

Стэнхоуп тихо выдохнул, его лицо побледнело, но он не отступил, лишь крепче сжал край стола, как будто это могло удержать его в реальности. Вероятно, он испытывал все то же самое, пусть и в меньшей мере, продиктованной отсутствием какого либо дара.

— Это… не она, — прошептала Констанс, и в ее голосе не было сомнения.

— Я знаю, — ответила Дженни, все еще с закрытыми глазами.

Шум усилился и стал ближе.

— Остановите это, — сказал Стэнхоуп, и в его голосе впервые прозвучали паничные нотки.

— Я пытаюсь, — ответила Дженни, и теперь и в ее голосе появилась напряженность. — Но они… не слушают…

Констанс закрыла глаза, принимая ту правду, которую осознала только что: дело не в Дженни и не в доме.

Дело в ней.

Она выпрямилась, с усилием, словно поднималась сквозь плотную воду, и произнесла, не повышая голоса, но с той уверенностью, которой раньше не знала:

— Замолчите.

И что-то изменилось.

Шум не исчез, но отступил, оставаясь поблизости, словно услышал и узнал этот молодой женский, еще живой голос.

Констанс вдохнула глубже.

— Я вас слышу, — сказала она, уже мягче. — Но сейчас не могу помочь.

Наступила тишина тишина. Не полная и не окончательная, но достаточная, чтобы снова почувствовать себя внутри собственного тела.

Девушка открыла глаза.

Комната оставалась на месте в своем первозданном, разве что более чистом виде. Свечи горели ровно.

Дженни смотрела на нее с тихим, почти благоговейным вниманием. Стэнхоуп тяжело дышал, но стоял прямо. Томас долго молчал, отводя взгляд.

— Это был не сеанс, — наконец сказала Дженни.

— Тогда что это было? — спросила Констанс.

— Это был ответ, — тихо произнесла она. — И не на тот вопрос, который вы задали.

Констанс медленно провела рукой по столу, чувствуя, как дрожь еще не до конца отпустила ее.

— Значит, мы не можем это контролировать, — сказала она.

— Пока нет, — ответила Дженни. — Но вы можете направлять, — добавила она, глядя прямо на Констанс. — Они вас слышат.

Томас тихо усмехнулся, но в этом звуке уже не было прежнего сопротивления.

— Прекрасно, — наконец подал голос он. — Значит, теперь ты не просто видишь смерть, а еще и разговариваешь с ней.

Стэнхоуп выпрямился, провел рукой по лицу, словно пытаясь вернуть себе привычное выражение.

— Тогда нам придется учиться, — сказал он.

Констанс подняла взгляд.

— Да, — ответила она. — Но не так.

И в этот момент она ясно поняла: они сделали только первый шаг и уже оказались гораздо дальше, чем рассчитывали.