Глава 29. На другой стороне

Комната, в которой им предстояло снова приблизиться к границе, уже не выглядела чужой, но и своей она не стала. В ней чувствовалась странная усталость, как будто воздух, стены и даже мебель запомнили то напряжение, которое пережили накануне, и теперь не спешили отпускать его окончательно. Свет свечей был мягче, чем в прошлый раз, но не теплее — он словно колебался, не решаясь полностью принадлежать этому миру.

Дженни не суетилась. В ее движениях не было ни поспешности, ни показной серьезности — только тихая сосредоточенность, с которой человек делает привычное дело, от которого, однако, слишком многое зависит. Она поправила свечи, провела рукой по столу, проверяя не чистоту, а ощущение, словно искала правильное место для того, что должно было произойти.

Констанс стояла рядом, скрестив руки на груди, но не потому что ей было холодно, а потому что так было легче удержать себя в равновесии. Она не смотрела ни на свечи, ни на стол — взгляд ее был устремлен куда-то сквозь комнату, словно она уже пыталась увидеть то, что скрывалось за ее пределами.

Стэнхоуп находился чуть в стороне. Он не вмешивался, не задавал вопросов — впервые за все время его присутствие было почти незаметным. Но в этой незаметности ощущалась напряженность: он следил за каждым движением, за каждым вдохом, словно пытался уловить тот момент, когда все снова начнет рушиться.

Томас стоял напротив Констанс.

Он казался более четким, чем обычно, как будто решение, которое он принял, придало ему форму, которой раньше не было. И все же в нем оставалась странная прозрачность, едва заметная, но ощутимая — как у отражения, которое можно увидеть, но нельзя коснуться.

— Ты знаешь, что делать, — сказал он тихо.

Это не был вопрос.

Констанс медленно кивнула:

— Я попробую.

Он чуть улыбнулся, и в этой улыбке на мгновение мелькнуло что-то прежнее — легкое, почти живое:

— Ты всегда говоришь так, когда делаешь невозможное.

Она не ответила.

Дженни подняла голову.

— Когда ты пойдешь, — сказала она, обращаясь к Томасу, — не задерживайся там дольше, чем нужно. Там нет времени в привычном смысле, но есть… границы.

— Я чувствовал, — ответил он. — В прошлый раз.

Она кивнула:

— Тогда ты знаешь, как это выглядит.

— Я знаю, как это ощущается, — поправил он. Он перевел взгляд на Констанс. — Не пытайся удержать меня.

Она сжала пальцы:

— Я не собиралась.

— Хорошо, — сказал он.

И сделал шаг назад, а затем еще один.

Его фигура не растворилась, не исчезла в тумане или тени — она словно стала менее плотной, менее определенной, как будто сам воздух начал проходить сквозь него. И в следующий момент его просто не стало.

Комната сразу отреагировала.

Холод усилился, но не резким порывом, а медленным, нарастающим ощущением, словно граница, которую Дженни удерживала, начала приоткрываться. Свечи вспыхнули ярче, их пламя вытянулось вверх, как если бы воздух вокруг стал тяжелее.

Дженни глубоко вдохнула и закрыла глаза.

Ее плечи напряглись, пальцы чуть сжались, и Констанс почувствовала — не увидела, а именно почувствовала — как пространство вокруг них меняется. Не расширяется и не сжимается, а словно становится глубже, как будто за стенами, за полом, за воздухом появляется еще один слой.

— Сейчас, — тихо сказала Дженни.

Констанс закрыла глаза.

И позволила себе услышать.

Сначала пришел звук.

Не что-то узнаваемое и конкретное, а множество, сплетенных в хаотичный, беспорядочный поток, в котором невозможно было выделить отдельные слова. Голоса накладывались друг на друга, пересекались, исчезали и возвращались, как если бы каждый из них пытался быть услышанным одновременно.

Они не были враждебными, но и не были доброжелательными. Они просто были. И их было слишком много.

Констанс стиснула зубы, чувствуя, как знакомое ощущение накрывает ее — холод, тяжесть, чужие эмоции, которые начинают просачиваться сквозь собственные.

— Нет, — тихо сказала она, словно обращаясь сразу ко всем.

Голоса не исчезли, но на мгновение замедлились, и этого оказалось достаточно.

— Мама, — произнесла она, уже увереннее. — Элизабет.

Она словно пробиралась сквозь поток, не позволяя ни одному голосу задержать ее, не прислушиваясь, не реагируя. Это было похоже на движение сквозь толпу, где каждый пытается остановить, заговорить, но ты продолжаешь идти, потому что знаешь — если остановишься, уже не выберешься.

— Мама, — повторила она, и в этот раз в ее голосе было больше, чем просто зов — в нем была просьба, почти детская, почти забытая.

Ответа не было. Голоса вокруг усилились.

Среди них начали выделяться отдельные интонации — шепот, крик, тихий смех, просьбы, которые не были обращены к ней, но все равно цеплялись за ее сознание.

Дженни рядом с ней напряглась сильнее.

— Они давят, — прошептала она, не открывая глаз. — Я держу, но… долго не смогу.

Констанс кивнула, хотя знала — дело не в времени.

Она не могла найти ее.

И в какой-то момент это понимание стало ясным, почти физическим: ее матери здесь нет. Она не потерялась. Не скрывается. Она просто… не здесь.

В это же время Стэнхоуп стоял, не двигаясь.

Он не слышал голосов так, как слышали их девушки, но ощущение было иным — более глухим, но не менее тяжелым. Пространство вокруг словно изменило плотность, воздух стал вязким, как перед грозой, и это вызывало не страх, а странное напряжение, будто он стоял на пороге чего-то, к чему не был готов.

Он смотрел на Констанс — на то, как она сдерживает себя, как ее пальцы сжимаются, как она дышит чуть быстрее, чем обычно — и впервые за все время не знал, может ли помочь.

И именно в этот момент Дженни открыла глаза.

Ее взгляд был направлен прямо на него.

— Подойдите, — сказала она тихо.

Он нахмурился:

— Зачем?

— Подойдите, — повторила она, и теперь в ее голосе звучала настойчивость.

Он сделал шаг вперед:

— Что происходит?

Дженни протянула руку:

— Она здесь.

Он замер:

— Кто?

— Ваша сестра.

Слова прозвучали спокойно, без нажима, без попытки произвести эффект. И все же ударили.

Он не сразу решился, но затем снял перчатку и коснулся ее ладони, даже не пытаясь хотя бы на время сохранить дистанцию.

Мир исчез, и мужчина оказался в темноте.

Но это не была пустая темнота.

Она имела глубину, плотность, движение. Вокруг него медленно клубился туман — густой, темный, неравномерный, словно состоящий не из воздуха, а из чего-то более тяжелого. Он не рассеивался, не расходился, а жил собственной жизнью, мягко переливаясь, меняя форму.

Под ногами не было опоры. Но он стоял. И это ощущение — стоять без земли — было странным, но не пугающим.

Он сделал шаг, и услышал ее.

— Ты пришел.

Он повернулся. Розали стояла перед ним.

Она была такой, какой он ее помнил — и в то же время иной. Свет ее волос казался мягче, почти светящимся в этой темноте, глаза — ясными, спокойными, лишенными той тревоги, которую он ожидал увидеть.

Она выглядела такой живой...

— Розали… — произнес он, и голос его прозвучал глухо, как будто пространство не привыкло к словам.

Она улыбнулась.

— Я ждала, — сказала она.

Он сделал шаг к ней. Хотел дотронуться.Но остановился. Между ними не было расстояния — и все же оно было.

— Я не помню, — сказал он. — Я… не знаю, что произошло.

Она чуть наклонила голову, рассматривая его, словно пытаясь запомнить.

— И не нужно, — ответила она мягко.

Он нахмурился:

— Как это — не нужно?

— Ты жив, — сказала она. — Этого достаточно.

Он хотел возразить. Сказать, что этого мало. Что ему нужны ответы. Но слова застряли комом в горле.

— Это была не твоя вина, — продолжила она.

Он сжал руки:

— Я должен был быть с вами.

— Нет, — тихо сказала она. — Ты должен был остаться.

Он поднял на нее взгляд:

— Почему?

Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке была не тайна, а принятие.

— Потому что так получилось, — ответила она. — И это… тоже правильно. Если судьба дала тебе шанс жить, не ищи причин.

Туман вокруг начал сгущаться. Он почувствовал это раньше, чем увидел.

— Ты уходишь, — сказал он.

Она кивнула.

— Я уже давно не держусь здесь, — ответила она. — Только ты держал.

Он замер:

— Что?

— Ты не отпускал, — сказала она мягко.

Он сделал шаг вперед:

— Я не…

— Теперь отпусти, — сказала она.

Он долго смотрел на нее, а затем медленно кивнул.

— Прощай, Розали.

Она улыбнулась и исчезла. Туман сомкнулся там, где она стояла, и стал таким же, как прежде.

Стэнхоуп резко вдохнул и вернулся.

Комната возникла вокруг него сразу — со светом свечей, с запахом воска, с тяжелым воздухом, в котором еще держалось напряжение.

Дженни отпустила его руку. Он отступил на шаг, не сразу понимая, где находится.

Констанс стояла напротив, бледная, с сжатыми губами.

И в этот момент пространство снова дрогнуло. Томас вернулся. Он появился у камина — так же внезапно, как исчез. Но теперь в нем не было прежнего напряжения. Он выглядел потерянным и пустым. Не сломленным, но уж точно опустошенным, как человек, который долго шел и наконец дошел до конца.

Он посмотрел на Констанс и тихо сказал:

— Ее нет.

Она не сразу поняла:

— Кого?

— Твоей матери.

Слова прозвучали спокойно.

— Я искал, — добавил он. — Насколько мог.

Констанс закрыла глаза, и в этом не было отчаяния, только усталое принятие.

— Значит, она ушла, — сказала она тихо.

— Да, — ответил он. — И это… хорошо.

— Но где тогда искать ответы? — Констанс открыла глаза, непонимающе осматривая каждого из своих спутников.