30 глава

Миссис Мэри Фостер, немолодая, полная женщина с длинной цепочкой пенсне на поясе встретила неожиданных посетителей на террасе в компании своих пушистых любимцев, котов, и рыжего лабрадора с вислыми ушами. Тот был еще молод, игрив и юлой вертелся вокруг двух мужчин, не обращавших на него никакого внимания.

— Сидеть, Спайк! — строго попеняла ему за манеры хозяйка. И извинилась перед гостями: — Извините этого сорванца, его еще учить и учить!

Джексон и Андервуд молча кивнули, признавая за щенком право быть непоседливым и вертлявым. В конце концов, они знали девушку точно подобного нрава… Ее с трудом удалось уговорить остаться в Уиллоу-холл: ни ее недавняя травма, ни неуместность подобной поездки в компании двух мужчин — ничто не могло ее удержать. Кроме, разве что, Эвелин, посулившей ей отправиться в Конуэй к ювелиру, который смог бы привести найденное в руинах аббатства кольцо в должный вид… Мисс Стаффорд и сама рвалась следом. Заявила категорическим тоном: «Я как никак напрямую связана с этим делом. А потому не надейтесь меня отстранить!» и с вызовом поглядела на Андервуда. Но он и не думал с ней спорить: все его мысли были занята их недавней находкой. Он ощущал и радость, и горе одновременно: радость от мысли, что наконец-то узнал, где пропадал мистер Андервуд долгие двадцать лет, и горе… ведь тот умер там не своей смертью. Кто-то приложил к этому руку, и ржавая пуля, найденная среди костей, была явным тому подтверждением.

К счастью, удалось образумить и эту упрямицу… Ни к чему мнимой пленнице разгуливать по округе, вдруг отец ее или дядя подослали шпионов. Эта мысль неожиданно показалась ей здравой, и девушка согласилась остаться. Либо же вознамерилась отправиться в Конуэй с Кэтрин…

Лабрадор, между тем, присмирел, заняв место у стула хозяйки, и она, распорядившись о чае, осведомилась, обращаясь к мужчинам:

— Что ж, теперь можем поговорить. Что именно привело вас в мой дом, господа? — Взгляд ее потеплел, задержавшись на Джексоне, она кивнула как будто самой себе. — Я, признаться, и не надеялась увидеть вас когда-либо снова, — добавила с легким вздохом. — После смерти Августы от вашего дома мне было отказано… Ваш отец — пусть Господь простит его грешную душу! — считал, что я дурно на бедняжку влияла, и запретил мне общение с вами, ее детьми. Я очень из-за этого переживала, но сделать ничего не могла… — Она снова вздохнула: — Жаль, Блевина больше нет. Он был таким славным ребенком…

Джексон подумал, что «славные дети» подчас вырастают в отвратительных взрослых и поспешил произнести:

— Миссис Фостер, вы были ближайшей и самой верной подругой моей матери, насколько я помню.

Та кивнула.

— Да, именно так. Мы дружили с самого детства!

— В таком случае, вам, конечно, известны все ее тайны… даже самые сокровенные.

— Полагаю, что так… — неуверенно, не совсем понимая, куда клонит гость, подтвердила его собеседница.

— Миссис Фостер, мы нашли письмо моей матери, адресованное некой Манон. Может ли это быть так, что писала она его вам?

Женщина выглядела по-настоящему удивленной и явно заинтригованной.

— Полагаю, что так, молодой человек, — сказала она. — Ваша мать всегда звала меня этим именем в письмах, что-то вроде детского прозвища, нашей маленькой тайны. — И спросила: — Что за письмо вы нашли? Могу я увидеть его?

Джексон извлек из кармана томик стихов. Между страниц, наполненных лирическим содержанием, был заложен пожелтевший листок эпистолярного жанра: письмо, обнаруженное в шкатулке с письменными принадлежностями.

Еще только прочитав его в кабинете, где Кэтрин и остальные собрались после раскопок в катакомбах под домом, Джексон сразу предположил, что адресовано оно миссис Фостер, старой подруге его матери. Он помнил детским умом, как к матери приезжала какая-то леди, которая заставляла ее улыбаться и, уложив в корзинку еды, ехать на пикник к морю, где Гарри и Блевин носились босиком по песку, гоняя прожорливых чаек. Это были одни из лучших воспоминаний из его детства…

А письмо нуждалось в основательном разъяснении, и дать его могла только та, что знала, о чем идет речь.

— Вот, бумага совсем изветшала, будьте с ней осторожней. — И Джексон подал миссис Фостер пожелтевший от времени лист.

Та прикоснулась к нему, как к святыне, и, едва увидев первые строчки, выдохнула в волнении:

— Это точно почерк Августы. Столько лет уж прошло — и снова письмо от нее! Я могу его прочитать? — Посмотрела на Джексона.

— Именно потому мы и здесь, — ответил мужчина. — Мы хотели бы знать, о чем писала в нем моя мать. Только вы могли бы нам разъяснить его смысл…

Она молча кивнула и забегала глазами по строчкам. Джексон и сам прочитал его много раз кряду и почти наизусть помнил каждую строчку…

«Дорогая Манон, хочу рассказать тебе, что случилось со мной этим днем. Случилось такое, что… Поделиться могу только с тобой, и если не сделаю этого, у меня случится удар… Я и сейчас еще сама не своя, даже руки дрожат.

Манон, этим утром я видела Джервиса! Он явился к нам на порог, и это после всех этих лет… Я как раз занималась в саду, когда наш дворецкий доложил о прибывшем госте. Назваться тот якобы не пожелал, но говорить хотел только с хозяйкой. Со мной! К нам почти никто не приходит, а тут этот мужчина… Признаться, я оробела и, как оказалось, не зря. Джервис, препровожденный дворецким в гостиную, встретил меня у дивана… Он, кажется, не садился, — и сам был взволнован, как я потом поняла. Он назвал мое имя, и мы долго молчали… У меня отнялся язык от внезапности этой встречи, от удивления… и немного от радости снова видеть его. Ах, Манон, мне казалось, это глупое чувство давно миновало, но стоило только увидеть его… Не могу передать, как неистово билось мое сердце в груди! Как залило румянцем вспыхнувшие пламенем щеки… Как… Да ты и сама понимаешь: такая любовь, как у нас, не проходит бесследно. Зачем он только пришел? Зачем взбудоражил мое глупое сердце?

«Августа, я должен сказать тебе нечто важное», сказал он так просто, словно не было шести лет разлуки, словно мы виделись только вчера, и он пришел рассказать о погоде. У меня звенело в ушах, но я, кажется, шумно сглотнула и ответила, что мой муж может явиться в любую минуту, что он не должен был приходить и говорить нам, собственно, не о чем. Но Джервис настаивал: «Нам нужно поговорить. Я узнал нечто важное о ТОМ деле… Я хочу тебе рассказать, оправдаться…». Я сказала, что время прошло, что смерть Стаффорда более нас не касается, а в виновность его я не верила ни тогда, ни сейчас… «Отпусти, — велела ему, — и живи счастливо дальше». А он усмехнулся: «Счастливо без тебя? Думаешь, это возможно? Из-за Стаффордов я лишился всего в этой жизни: друзей, доброго имени, планов на будущее и самое главное, я лишился тебя». Манон, если только б ты знала, чего стоило мне не разрыдаться навзрыд! Вместо этого я попросила его уходить… Обещала встретиться вечером в роще, где мы смогли бы поговорить. Если бы Деррек увидел нас, понимаешь сама, хорошим это вряд ли б закончилось. А потому ему нужно было уйти…

Манон, я…»

На этом письмо обрывалось, и Джексон, мысленно тоже зачитывавший его, встретился с миссис Форестер взглядом. Та как раз опустила руки с письмом на колени…

— Я никогда не получала его, — сказала она, как бы оправдываясь, хотя это было вполне очевидно. Нельзя получить погребенное под землей в катакомбах под домом. — Боже мой!

Джексон молчал, давая женщине время прийти в себя, но Андервуд не стерпел.

— Мэм, прошу вас, скажите нам правду: этот Джервис, о котором говорится в письме, кто он? Не Джервис ли Андервуд, так его звали? — спросил и даже подался вперед.

Миссис Форестер прошептала вместо ответа:

— Вы его сын… Теперь я вижу фамильное сходство. — И кивнула: — Да, ваш отец и Августа любили друг друга. Скрывать это больше нет смысла, да и тогда не было… Ваш отец, — теперь она поглядела на Джексона, — знал, что женится на невесте другого. Что его выбрали лишь потому, что он первый попросил ее руку после разрыва помолвки с Андервудом, а родители очень страшились, что дочь совершит безумство вроде побега, вот и сбыли ее быстренько с рук. Августа была безутешна, они с Джекрвисом очень любили друг друга — по-настоящему, понимаете? — но обвинения Стаффорда… — Она замолчала, глядя на обоих мужчин. — Вы ведь знаете, о чем идет речь? — спросила чуть настороженно и вздохнула, когда мужчины кивнули. Синхронно. Как по сговоренному. — Те обвинения разлучили их… Репутация Андервудов была испорчена и породниться с ними — значило бы самим сделаться париями. Родители Августы не могли этого допустить…

Джексон спросил:

— Вы знали, об исчезновении Джервиса Андервуда?

— Об этом все говорили. Конечно, я знала, но… — Женщина вдруг умолкла, пораженная новой мыслью. — Это письмо… где вы нашли его? — спросила она.

И тогда Джексон рассказал ей о страшной находке, сделанной этим утром. И о письме, прикопанном там же, над костями Джервиса Андервуда…

Миссис Форестер помолчала, обдумывая услышанное, и сказала:

— Я так понимаю, письмо предваряло исчезновение вашего отца, — обратилась она к Андервуду. Тот молчал, и она поглядела на Джексона: — И как бы мне ни хотелось остаться бесстрастной в этой истории, но ваш отец, Гарри… он был непростым человеком. Очень властным, ревнивым и даже жестоким… Ваша мать никогда не была счастлива с ним. И боялась его. Если только он мог увидеть это письмо…

Джексон поднялся на ноги — она не сказала нового для него, он и сам полагал нечто подобное — он не мог оставаться на месте.

— Я должен знать достоверно, — произнес он. — Я должен знать… — И поглядел в глаза миссис Фостер.

Та кивнула, вполне понимая, что он сейчас чувствует.

— Вам нужно поговорить с Роджером Стелботом, — сказала она. — Он был камердинером вашего отца. Камердинером и правой рукой. Августа боялась его наравне с собственным мужем, к тому же тот следил за ней по указке супруга. Если кто-то и знает, что случилось с Джервисом Андервудом, то только этот мужчина… Правда, не знаю, жив ли он до сих пор. Но после смерти мистера Джексона он ушел из Уиллоу-холл и поселился близ Конуэя, купив молочную ферму. Деньги у него откуда-то были, думаю, Джексон неплохо платил ему за молчание… — И заключила после секунды: — Еще по чашечке чая?

Но оба мужчины, казалось, не слышали ее слов: глядели на нее с одинаково мрачными лицами, и чай — было последним, о чем они могли сейчас думать.