Глава 4

«Луна. Полная, яркая, очаровательная луна нахально заглядывала ко мне в окно. Зовущая, манящая, сияющая, улыбающаяся мне, прекрасная, яркая луна своим змеиным голосом, сотканным из стали и теней, шептала нежные глупости, тихо повторяла два слога моего имени своим прежним голосом, наводившим мысли о тьме и почерневших от страха или предвкушения наслаждения глазах, таким знакомым, таким успокаивающим голосом.»

Джеффри Линдсей. «Декстер.»

Дино

Вы когда-нибудь оказывались за чертой, за гранью? Где каждый новый день хуже смерти? Я жил там, неделями и месяцами. И это место, которое многие назвали бы адом, стало моим домом. Но знаете, даже к огню, который лижет твои открытые раны ежесекундно, можно привыкнуть, если быть готовым. В аду проще, чем в реальности. Здесь ты всегда ждешь удара в спину и не снимаешь брони даже во сне. Хуже другое – помнить, что может быть по-другому. И поэтому я забыл. Забыл, чтобы сохранить то, что осталось от моей души.

Мою мать звали Аня. Анна Орсини по мужу. Анна Григорьева в девичестве. Ей было двадцать три года, когда она познакомилась с отцом. Небольшой городок в центральной России, где прошло мое детство, запомнился мне узкими улочками с разбитыми дорогами и старыми трамваями. Но я бы отдал все свои миллионы, чтобы вернуться туда. На час, на минуты… Эти мгновения, как кадры из несуществующей жизни. Я проигрываю их, когда теряю силы, почву под ногами, вспоминая о цели, ради которой стоит жить.

Наверное, есть в итальянских мужчинах нечто притягательное для женских душ. Мама говорила, что полюбила отца сразу. Разве так бывает? Но я верил ей. Им обоим. Теперь, спустя годы, ничего ценнее, кроме этой веры, во мне больше не осталось. Мне нравилось наблюдать за ними, когда они думали, что я не смотрю. Я ощущал себя счастливее, чувствуя, как сильно они любят друг друга. И мы были счастливы. По-настоящему, не имея ничего. У отца, поначалу, даже машины не было. Мы жили тихо, скромно. У меня и мысли не возникало, что я был чем-то обделен. Меня обожали и баловали. Но не подарками, как это бывает во многих семьях. Меня баловали любовью. Окружали ею, как щитом, сея в моей душе мнимую неуязвимость. Но в этом и состоит прелесть детства — мы открыты миру. Верим, что и он готов распахнуть нам свои объятия и сердце. Но только сердца бывают разными…

Нет никаких знаков судьбы, предсказаний и прочей чепухи. Ни снов, ни предчувствий, ни тревожных ожиданий. Ничто не предвещало, что моя жизнь изменится в какие-то часы. Утром мы все вместе завтракали, я даже помню вкус овсянки, которую ненавидел. Я ушел в школу, а они остались дома. Суббота, выходной у всех, кроме школьников. Я поцеловал маму на прощание, отец рассеянно кивнул мне, щелкая пультом от телевизора. Я перепрыгивал через ступеньки, спускаясь по лестнице в подъезде с зелеными стенами. А во дворе меня ждал Мишка Гридасов, мой школьный друг, с которым мы жили в соседних домах. А еще была девочка. Вика Смирнова, и мы всем классом были в нее влюблены. Не знаю, кого любила сама Вика, но в тот день, она разрешила мне проводить ее до дома. И я задержался.

Именно там, у дверей ее квартиры, состоялся мой первый поцелуй. Я летел домой окрыленный. Душа горела огнем. Новые чувства всегда наполняют сердце трепетом. Я мало знал о боли. В семь лет сломал руку, когда упал с велосипеда. Самое тяжелое из всех воспоминаний. Я закрылся в тот день в комнате, предаваясь романтическим бредням об однокласснице, когда в дверь позвонили. Я даже понять ничего не успел. Раздался грохот, крики, хлопки, которые потом оказались выстрелами. Дверь в мою комнату заблокировали, я не мог выйти, и беспомощно колотил в нее кулаками, дергал ручку, пинал. Я перестал лупить по несчастной двери, когда в квартире внезапно стало оглушительно тихо. Осознание случившегося не накатило на меня в одну секунду, но я уже знал, что больше не увижу своих родителей. Такие вещи чувствуешь на подсознательном уровне. От меня отрезали половину, может больше… Может быть, я умер тогда вместе с ними.

Я попятился назад к кровати, на которой пять минут назад мечтал о юном теле Вики Смирновой, когда услышал шаги за дверью. Осторожные, крадущиеся, опасные…

Как в замедленном кадре из фильмов ужасов, я наблюдаю за опускающейся ручкой.

И она вошла. Женщина, судя по очертаниям фигуры. Вся в черном, на голове латексная маска, скрывающая волосы и черты лица. И только глаза в прорезях – яркие, блестящие, пронзительные, холодные и совершенно пустые. Она подняла руку с оружием, направив на меня.

Был ли страх? Сейчас сложно сказать с уверенностью. Я смотрел на стальное дуло, и… ни о чем не думал. Шок – это своего рода выход в другое измерение, зависание в астрале, когда все функции организма работают иначе. Когда душа и тело существуют независимо друг от друга.

– Щенка не трогать, – появившись из-за угла, резко произнес крупный мужчина, ударив ее по руке. – Пока не трогать. Я позвоню кое-кому. Есть идеи, куда его можно выгодно пристроить.

Я не понимал, не осознавал, что стою на краю той самой грани, за которой ждет хаос и агония, что мой последний счастливый день в этом мире закончился в момент, когда полчаса назад раздался звонок в дверь.

Женщина грубо толкала меня к двери, и я шел, опустив голову вниз, боясь того, что могу увидеть в другой комнате. Мужчина ударил, меня по спине, и я упал, чем вызвал у него приступ хохота. Я прополз вперед и попытался встать, цепляясь взглядом за разбросанные вещи и следы борьбы в прихожей. Женщина закрыла дверь в гостиную, когда я повернулся, чтобы посмотреть в глаза реальности. В воздухе пахло кровью и страхом, и последними минутами моего безоблачного детства.

Не все прощаются с мечтами вот так…

Я смотрел на закрытую дверь гостиной и понимал, что там. Никакие силы не заставили бы меня открыть ее.

Кем бы ни была женщина, которая угрожала мне убийством, вошла в наш дом, может быть, выпустила смертельные пули в моих родителей – в секунду, когда она рывком захлопнула дверь, я испытал подобие благодарности.

Она спасла меня от страшного воспоминания.

Я запомнил их живыми…

И это был последний милосердный поступок с ее стороны. Мое последнее воспоминание, не растворенное в наркотическом дурмане. Клетчатый коврик в прихожей, зеленые стены подъезда, солнце в небе, такое яркое, что больно смотреть, и окна Мишки Гридасова с полосатыми шторами в доме напротив.

Мне всегда казалось забавным, когда люди говорят: вот этот человек сильный, он не сломался, выдержал… Что включает в себя понятие силы? Я не был сильным. Ни одного дня в своей жизни. Меня этому не учили. Я просто забыл, что такое страх. Страх стал моей жизнью, и я поглотил его, заменив на ярость.

Я знаю, что такое боль, отчаянье, знаю, какова на вкус кровь твоего врага, когда ты пытаешься рвать его зубами и получаешь за сопротивление град ударов. Я помню запах паленой плоти, и гнилостное дыхание озверевших клиентов в борделе, в котором меня содержали целый год на тяжелейших наркотиках. И в моменты, когда урывками, мгновеньями, разум возвращался, и я осознавал, что происходит, я не пытался быть сильным, не стремился выдержать и не сломаться. Я просто перестал бояться смерти, физической боли, насилия. Во мне не осталось страха в какой-то момент, но, наверное, взамен мне пришлось отдать часть своей души и совести. Не сила дает нам уверенность в своей неуязвимости, не обилие связей и миллионов на счете, а отсутствие слабостей и ясное понимание конечной цели.

***

Не знаю, какого черта Андреа Памер снова появилась в моей жизни. Почему я рванул спасать ее, нарушил все свои планы? И зачем я притащил эту глупую девчонку в свой дом, уложил в свою постель, заботливо накрыв пледом, а когда она уснула, сам лег рядом. Слишком много почему, если дело касается этой девушки. Но есть в ней что-то особенное, притягательное, запретное. Как вызов самому себе. Смогу ли удержать руки подальше от нее?

Наверное, есть битвы, которые заранее обречены на проигрыш. Я слушаю ее мирное сопение у себя под боком, с улыбкой осознавая, что еще никогда так не хотел проиграть. Вопрос только в цене, которую нам придется заплатить за мгновения близости. И, если я хочу, чтобы она жила, мне нужно ее оставить. Потом, не сейчас, когда тепло ее тела передается мне и наполняет умиротворением и спокойствием. Обнимая Андреа одной рукой, зарываюсь носом в темноволосую макушку и засыпаю. И эти несколько часов без моих призраков пробуждают смутную тревогу, значение и причины которой медленно уплывают, когда я пытаюсь дотянуться, заглянуть, проанализировать.

Андреа

Дино Орсини даже спит красиво. Это первая мысль, которая приходит в голову, когда я открываю глаза. Он несет хаос в мою жизнь, а я, как дура, млею, разглядывая идеальные черты лица, длинные ресницы, закрывающие пронзительные глаза, в омутах которых обитают полчища чертей. И я бы могла смотреть на него вечно, если бы мне не нужно было в туалет.

Вчерашний день и страшная ночка кажутся размытым пятном, когда я выхожу из огромной ванной комнаты обновленная, умытая и освежившаяся. Дино в свободной футболке и спортивных штанах курит на кухне, глядя в окно. Лохматый и заспанный, отчаянно нуждающийся в чашке крепкого кофе.

– Доброе утро, – внезапно смутившись, говорю я, и сердце в груди начинает трепыхаться, как пойманная в клетку птичка. Он оборачивается и смотрит на меня. Снизу-вверх, изучающе, пристально, предвзято. Я вздрагиваю всем телом, когда его взгляд достигает моего лица.

– Оденься, – коротко бросает он, и снова отворачивается. Мои щеки вспыхивают. От стыда хочется провалиться под землю. Я же не голая! Махровое полотенце закрывает меня от груди и почти до колена. Открываю рот, чтобы высказать свое возмущение, но затыкаюсь и возвращаюсь в ванную, чтобы надеть свое пропахшее табаком и вчерашними приключениями платье.

И когда появляюсь во второй раз, Орсини уже невозмутимо улыбается, разливая кофе по кружкам.

– На завтрак… – осекается и смотрит на часы, хмуря изогнутые черные брови, – точнее на обед у меня ничего нет. Я обычно не ем дома. Холодильник пустой.

– Ты здесь не живешь, – оглядев кухню, замечаю я. Сажусь за стол, проводя пальцем по поверхности столешницы. Поднимаю задумчивый взгляд на непроницаемое лицо Дино Орсини. Он не отрицает, но и не подтверждает мою догадку. – Здесь, как в морге. Чисто, холодно и пусто. Этот дом меньше, чем тот, в котором мы были раньше, но все равно выглядит круто. Как и твоя машина.

– Моя карьера резко пошла вверх. – Небрежное пожатие плечей, едва заметное снисходительное выражение в полуночном взгляде.

– Ты говоришь хотя бы слово правды? Иногда, ради исключения?

– Я не заставляю тебя верить. Ты сама пришла сюда. Я не звал, – произносит Дино, нейтральным тоном. Он пьет кофе, едва касаясь губами чашки, а я вспоминаю, как целовала его… Дважды. Нет, теперь трижды. Три гребаных поцелуя. А я почти уверена, что люблю этого мужчину. Черт возьми, это даже смешно. И больно.

Опускаю глаза, чувствуя, как тяжесть снова опускается на плечи.

– Я не хочу уходить, – произношу искренне.

– Ты не можешь остаться, – быстро отвечает он, и, как мне кажется, с ноткой сожаления.

– Ты говорил…

– Я уезжаю.

– Надолго? – чувствуя болезненное трепыхание в груди, спрашиваю я. Дино мягко улыбается, как ребенку. Иногда я ненавижу его. В такие моменты особенно сильно!

– Я не знаю. Но я не тот, кто тебе нужен, Андреа.

– Наверняка, так и есть, – согласно киваю я, чувствуя себя глубоко несчастной. В который раз он футболит меня открытым текстом?

– У тебя налаживается личная жизнь. Не стоит ничего рушить. Твоему Джеку вряд ли понравилось бы, что вчера тебя с твоей подружкой чуть не оставили в притоне в качестве живых кукол. И то, где ты сейчас, ему точно не понравится. Как и триумфальное появление перед другим мужчиной в полотенце несколько минут назад.

– Если дело в Джеке, то я могу расстаться с ним прямо сейчас, – поднимаю голову, глядя в черные бездонные пустоши Дино Орсини.

– Дреа, да мне плевать на твоих мальчиков, – он качает головой. – Я хочу, чтобы ты, наконец, повзрослела, и перестала вести себя, как наивный, капризный ребенок.

– Только ты видишь во мне ребенка, – чувствуя, как от обиды задрожали губы, бормочу я, убирая длинную прядь за ухо. Орсини пристально смотрит на меня. Кажется, вечность проходит, но я не могу шелохнуться, даже думать не способна. Он словно в плен меня захватил своими мерцающими темными глазами.

– Идиотка, – выдыхает Дино сквозь стиснутые зубы, повергая меня в шок. Резко встает, собираясь свалить, не сказав больше ни слова.

– Эй. – Я бегу за ним по коридору, хватаю за руку.

– Даю тебе последний шанс, Андреа. Воспользуйся им, – произносит он, с яростным блеском в глазах, отталкивая меня в сторону. – Если ты не дура, то все поняла.

Я хлопаю ресницами, в недоумении наблюдая, как он удаляется в сторону спальни.

– Я все равно буду приходить! – отчаянно кричу ему вслед. – Ты мне обещал, что я могу это делать! Сам, я не заставляла!

Жалкая идиотка. И он прав, считая меня такой. Вернувшись на кухню, я допиваю свой остывший кофе, в очередной раз чувствуя себя разбитой, запутавшейся, одураченной.

Через десять минут приезжает такси, которое вызвал Дино. Для меня. Я ухожу, не прощаясь, вздернув нос кверху, чтобы сохранить остатки гордости.

Бросив холодное «пока», Дино возвращается в дом, даже не проводив меня до ворот. Мне хочется кричать и плакать, хочется запустить чем-нибудь в его удаляющуюся спину.

Никогда больше! Пошел к черту! Все! Это наша последняя встреча!

А через три дня я снова стою возле автоматических ворот, которые открываются, когда я звоню в видеофон. Сердце бешено бьется в предвкушении встречи, которой я искренне считала, больше никогда не будет. Но меня ждет горькое разочарование. Мне открыла домработница, которая приглядывает за домом, пока хозяин отсутствует. Я, по привычке, набрала его номер, и, конечно же, он не ответил. Тоже, видимо, по привычке. Нужно было уезжать, но я осталась. Это удивительное ощущение, но здесь, в чужом большом доме, где не было ни одной знакомой мне вещи, я чувствовала себя уютнее и спокойнее, чем в собственной квартире. Может быть, потому что я чувствовала присутствие Дино здесь. В каждой комнате, в деталях интерьера, картинах на стенах, в безделушках на полках, книгах в огромной библиотеке. Я знаю, как безумно выгляжу со стороны. Этакая фанатка сталкерша, которая преследует своего кумира, ворует его футболки, чтобы потом спать в них, хранит под подушкой его зубную щетку и вешает на стены фотографии, сделанные тайком на камеру телефона. Я такая и есть… Но если у домработницы Орсини нет приказа выгнать меня из дома, значит, мой кумир не против того, что я нахожусь в его владениях пока он где-то там, может быть, целует других женщин…

***

– Эй, не спи! Пошли пообедаем, – Джек мягко толкает меня в плечо. Я поднимаю голову, внезапно осознав, что действительно отключилась на несколько минут. Ночка была тяжелой. Маме было плохо, пришлось вызвать врачей и поставить капельницы, чтобы очистить организм от алкогольного отравления. Я всю ночь сидела рядом, держа ее руку и пытаясь успокоить, убедить быть со мной, слушать меня, не оставлять наедине с ее безумием. Она снова обещала завязать. Завтра исполнится год, как не стало Марии. Мы поедем на кладбище, чтобы положить цветы на могилу Мари, рассказать, что ничего хорошего с тех пор, как она ушла, не случилось. Сложно поверить, что мама не сорвется в такой горестный для нас обеих день. Отец звонил утром, обещал приехать, но кому нужно его показное участие? Наши с мамой жизни разрушены, а он снова счастлив. Какое ему дело до нашей боли и общей беды. Чувство долга да крупица совести – вот и все, что движет моим отцом. Я не могу говорить с ним. Никогда не прощу. На похоронах Марии отец обещал мне, что не оставит нас, а через несколько месяцев женился.

– Ты выглядишь не очень сегодня. Молчаливая вся, – задумчиво наблюдая за мной, заметил Джек, когда мы сели за наш любимый столик в столовой. Я отвела взгляд в сторону, нечаянно наткнувшись на проходящую мимо Миранду Блайт. Та высокомерно приподняла брови, фыркнув в мою сторону, и пошла дальше со свитой своих преданных подружек. Странное, конечно, поведение. Такое ощущение, что это не ее, а меня, обдолбанную в усмерть, отымели два незнакомых парня. Даже вспоминать об этом противно. Морщусь от омерзения, переключая внимание на своего парня.

– Вы что-то не поделили? – спрашивает он, бросая на меня пристальный взгляд. Я вопросительно смотрю на него.

– С чего ты взял? Просто наши пути разошлись немного. Вот и все, – небрежно пожимаю плечами.

– Мне сказали, что вас несколько раз видели в разных клубах, – выражение его лица становится напряженным. – В эти дни, точнее ночи, ты должна была быть дома.

– Ты провел расследование? – холодно спрашиваю я.

– Я просто хочу понять, что происходит, – отвечает Джек. Я смотрю в голубые глаза, которые требовательно смотрят в мои. Мы впервые по-настоящему выясняем отношения с того момента, как снова решили быть вместе.

– Я не сказала, потому что ты не спрашивал.

– Ты солгала, Андреа!

– Я не собираюсь оправдываться. Мне не в чем. И я больше не общаюсь с Мирандой.

– А с кем? С кем общаешься? – положив локти на стол, Райз наклонился ко мне, сверля испытывающим взглядом. – Позавчера ты сказала, что хочешь побыть дома с матерью. Я звонил тебе три раза, на городской номер. И все три раза твоя мать ответила, что ты у меня!

– Господи, да ты целое расследование устроил! – возмущенно фыркнула я. – Я попросила маму говорить, что меня нет дома, потому что не хотела ни с кем разговаривать. Она просто по голосу не поняла, что это ты звонишь.

Джек прищурился, разглядывая меня с недоверием и сомнением.

– Если у тебя есть кто-то еще, просто скажи. Не делай из меня дурака!

– Да что на тебя нашло, Джек?! – вспылила я в ответ.

– Сама подумай. Ты уже две недели ищешь причины, чтобы отказать мне в сексе. Это не может не наводить на определенные мысли.

– Это все, о чем ты думаешь, Райз? – спросила я, презрительно скривив губы. Откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. – Не пришло в голову, что я просто устала? Или что завтра будет год со дня похорон моей сестры?

Я с вызовом смотрю на Джека, наблюдая, как он бледнеет и выражение его лица мгновенно меняется.

– Завтра? Прости, Дреа. Ты ничего не говорила… – растерянно смотрит на меня, и я чувствую себя бесконечно виноватой за эту ложь.

– Проехали, – мотаю головой, вставая из-за стола. Мы оба так ничего и не съели. – Мне нужно домой.

– Сейчас? Еще одна лекция осталась.

– Плевать. Голова разболелась.

– Можно я приеду, или ты ко мне?

– Нет, сегодня мне нужно быть с мамой. И завтра тоже. Это наше семейное дело. Не нужно приезжать на кладбище и звонить мне. Я сама… – попросила я, твердо глядя в глаза Джека. Он встал вслед за мной и, обняв сильными руками, мягко привлек к себе. Когда-то, совсем недавно, его объятия меня успокаивали, дарили короткое забвение, сейчас же раздражали. И я знаю, почему так происходит. Он поцеловал меня в висок и кончик носа. Я автоматчики провела ладонями по мускулистой спине. Джек Райз – классный парень, я уверена, что сейчас многие хотели бы оказаться на моем месте. Кроме меня самой.

– Мне очень жаль, что я расстроил тебя, Дреа, – виновато шепчет он, наклоняясь, чтобы поцеловать в губы. Я уворачиваюсь, качая головой.

– Дело не в тебе. Все хорошо. Я позвоню, – мягко отстраняясь, произношу я.

Впереди меня ждал ужасный вечер, а потом еще более ужасный день. И я не сгущаю краски, просто теперь так живу. Отец действительно приехал, чтобы отвезти нас с мамой на кладбище. И выглядел таким искренне скорбящим, что я не нашла в себе силы осуждать его или искать признаки лицемерия. Только не в этот день. Мама молчала и впервые за последний год уже вторые сутки была трезвая. Отец что-то говорил ей изредка, и она кивала. Я стояла чуть дальше, наблюдая своими глазами значительную перемену, которая произошла с ними, со всеми нами… Невыносимо смотреть без слез. Я помню их счастливыми, влюбленными. Молодыми и смеющимися. Они так любили друг друга, так искренне и напоказ, что все завидовали, все верили. Мне больно от мысли, что эти дни навсегда останутся в прошлом, мы похоронили их вместе с Марией и оплакиваем сейчас. Если бы я тогда была рядом, смогла ли бы я помешать Мари сделать этот шаг, который привел ее к гибели? Какова степень моей вины в случившемся? Невыносимо носить в себе эти гребаные вопросы и мысли, которые взрывают мозг. Внутри закипает гнев, тот самый, который питает меня последний год. Я ненавижу весь мир за то, что не могу принять его таким, какой он есть.

Безжалостным. Мир, в котором больше не существует моей счастливой семьи, а я не могу дышать от мысли, что могла остановить ее. Глупо верить в то, что в моих силах действительно было что-то изменить, но теперь я уже никогда не узнаю, так ли это.

После, мы обедаем в кафе, пытаясь поддержать беседу, но постоянно теряя нить, умолкая, каждый погружаясь в свое горе. Словно три разные галактики собрались в одной вселенной и нет ни единой точки для нашего соприкосновения. Потом отец, зачем-то, едет к нам, где они закрываются с мамой на кухне и долго разговаривают. Я не знаю, о чем речь, и знать не хочу. Беру сумку и еду в единственное место, где могу на время забыть о реальности и бессильном гневе, который выворачивает меня наизнанку.

Трижды я приезжала к нему после той ночи, когда он спас меня от двух мерзких итальянцев. Каждый раз меня впускали, домработница кормила меня и всячески пыталась угодить, я бродила по дому, трогая вещи Дино, ощущая свою причастность к нему… Хотя бы так.

Я не собиралась приезжать. Каждый раз до этого не собиралась. Клялась себе, уговаривала и проигрывала. Я и звонить ему не хотела… Честное слово!

Это первый день, когда я застаю Орсини дома.

– Сегодня год, как мы похоронили Марию, – прошептала я, бросая на пол рюкзак с учебниками. – Не могу пойти домой. Там родители… Мне до сих пор кажется, что я виновата в чем-то.

– Кофе будешь? – спрашивает он, даже не подумав выразить соболезнования. Буднично кивает мне, словно мы вот так каждый день сталкиваемся на кухне. Впиваюсь в него отчаянным взглядом. Он в черном шерстяном свитере и джинсах, выглядит взрослым, мрачным, безумно далеким. И излучает невероятную силу, уверенность, необъяснимую власть, с которой приходится считаться. Я боюсь его, но любопытство сильнее.

– Ага, – шмыгнув носом, кивнула я.

– Сама сваришь, мне нужно бежать.

И он уехал, чмокнув меня в кончик холодного носа на прощание, тоже бросил меня, оставив наедине со своим горем. Я не могу поверить, что встреча, которой я ждала так долго, закончилась в какие-то минуты. Несколько раз порываюсь уйти из дома Орсини, но возвращаюсь, ощущая себя бессильной перед чувствами, о которых не просила. Может, моя одержимость Дино Орсини тоже, своего рода, защитная реакция? Я хочу раствориться в чувствах и страданиях по человеку, который меня не хочет, чтобы просто не смотреть по сторонам.

Я засыпаю на огромной кровати Дино, на шелковых простынях в его футболке, которую нашла среди сотни других в гардеробе. Засыпаю с мыслями, что нашла секрет своей влюбленности и в полной уверенности, что утром непременно излечусь и смогу начать новую жизнь. И, может быть, перееду, наконец, к Джеку.