Глава 5

«Кто убивает человека – тот убийца. Кто убивает миллионы – тот победитель. Кто убивает всех – тот Бог.»

Жан Ростан

Дино

Цюрих.

Мне никогда не нравился Джейсон Доминник с человеческой точки зрения. Несмотря на схожесть наших ситуаций в прошлом, я именно тот парень, которому куда больше досталось, но мне удалось удержать грань между безумием и реальным миром. Я не сумасшедший, не псих, и не испытываю потребности убивать просто ради убийства. Я четко следую поставленному плану и зачищаю свое настоящее от темных пятен в прошлом. А все, что делает Доминник – это путь разрушения самого себя и женщины, которая рядом с ним. Я не осуждаю. Я уже говорил, что я не судья. Я – палач. И пока Доминнику удалось выскользнуть из списка моих врагов, но никто не знает, где мы окажемся завтра.

– Тебе не следовало приезжать сюда. Ривьера плотно взялся твоими поисками, – сообщаю я, заходя в номер отеля, который был снят на подставное имя.

– Меня охраняют. Я максимально острожен, – небрежно пожимает плечами Джейсон. Я бросил кейс на стол возле дивана, скидывая пиджак в кресло, которое стояло рядом.

– Жара, черт возьми, – потирая шею, опускаюсь в кресло, щелкая пультом от кондиционера. – Я завтра лечу в Нью-Йорк, поговорили бы там.

– Дело в том, что до меня дошли слухи. Да и проветриться хотелось. Не могу долго усидеть на одном месте. – Доминник тушит сигарету в позолоченной пепельнице, которая стоит прямо на кожаном диване рядом с ним. Я раздраженно окидываю его взглядом. Джейсон выглядит неплохо. Подтянутый, загорелый. Явно продолжает дружить со спортом. Было странно увидеть скрипку в его руках в тот день, когда мы убивали Лайтвуда. И более странно было услышать, как он играет. Мне в детстве казалось, что если человек может создавать нечто прекрасное: музыку, стихи, картины или книги – он должен обладать добрым сердцем и тонким ощущением мира. Гитлер тоже, если верить различным источникам, играл на скрипке, увлекался живописью, писал книги и убивал людей. На самом деле, многие тираны и безумцы обладали необычайными талантами.

– Что за слухи? В последнее время, я подозрительно часто слышу эту фразу, Джейс. Мир просто переполнен слухами, – продолжаю иронизировать я. Доминник снисходительно ухмыляется, встряхивая лед в стакане с виски.

– Выпей со мной, Орсини. Отпустит. Ты слишком нервный сегодня, – заявил этот напыщенный павлин.

– Спасибо. Обойдусь, – отрицательно качаю головой.

– Я слышал про небольшую заварушку в заведении Грассо и Карбоне, с кучкой трупов. Говорят, междусобойчик у них вышел. Ты не в курсе?

– Говори прямо, Джейсон, – достаю сигарету и медленно затягиваюсь, прикрывая глаза. – Я приказал их убрать. Вне очереди.

– Мне казалось, что мы должны были согласовывать подобные случаи.

– Не было времени. Выдался удобный момент, и мой человек им воспользовался.

– Ты мог мне сообщить позже.

– Джейсон, – открывая глаза, смотрю прямо на него. – Если ты решил, что можешь устанавливать правила, то ошибаешься. Я даю защиту тебе и твоей «детке», ты помогаешь мне продолжить дело твоего отца. Не я начал бороться с Изидой, Джейс. Именно Пол понял, что за мерзость они создали.

– Ты пытаешься сейчас мной манипулировать? – Доминник рассмеялся, откидываясь назад, глядя на меня так, словно что-то может знать обо мне. – Никакого обмена. Я здесь, потому что меня затошнило от гор и нравственного образа жизни. А если можно поиграть в войнушку – так я всегда «за». Убирать плохих парней – это же почти подвиг, да? Кто убивает человека – тот убийца. Кто убивает миллионы – тот победитель. Кто убивает всех – тот Бог. – Широкая улыбка обнажает ряд ровных белых зубов. – Какую роль примеришь на себя ты, Орсини?

Я мрачно киваю, поджимая губы.

– Ты в своем репертуаре, Джейсон. Но фраза не твоя.

– Конечно, нет. Какая разница? Мне нравится смысл.

– Я вижу, ты себе роль уже выбрал. Не только плохих парней придется убирать. Пусть даже не своими руками. Случайных жертв не избежать. И это не война, а зачистка. И она уже идет полным ходом. Вопрос только в том, когда они осознают, кто ее ведет, – пепел падает с сигареты прямо на пол, но я не замечаю, продолжая смотреть в темные глаза Джейсона. Он не выглядит растерянным или сомневающимся. И хотя мы не говорим об этом вслух, мы оба знаем, почему делаем то, что делаем. Уничтожить. Все, чем жил и дышал Лайтвуд, что создали его мерзкие руки и ум, похоронить вместе с ним, превратить в пепел его последователей. Убрать свиту, вслед за погибшим королем. Пусть катятся в ад.

Мой взгляд опускается на наручные часы, и я невольно вспоминаю о номере двенадцать в тетрадке Штефана Зальцбурга. Кристина Радий. Следующая. И дата уже назначена. Мой алтарь с цепями и веревками ждет ее. Женщин в моем списке мало. Эта последняя. Первой была Элис Шмитд. Миниатюрная брюнетка, которая предпочитала наблюдать, давая указания своему любовнику, что делать с «заказом». Они меня не щадили. Когда в комнату заходила женщина, я на подсознательном уровне надеялся, что она не будет так жестока, как мужчины. Но в реальности вышло иначе. Я запомнил ее, несмотря на то, что почти все время находился под кайфом. Элис Шмитд, но в тетрадке ее записали, как Алиса. Запомнил, потому что она была первой. Алиса закусывала губы от удовольствия, впиваясь каблуками в мои распятые по полу ноги, пока ее любовник делал свое грязное дело.

И когда они ушли, я впервые за все время расплакался. Не потому, что все мое тело болело от того, что со мной творили садисты и извращенцы. Я позволил себе, на мгновение, мизерную дозу надежды, вспомнив о матери, когда вошла Элис. Для пятнадцатилетнего подростка образ женщины все еще был сильно связан с единственным самым близким человеком.

Наверное, этот был тот самый момент, когда я особенно ясно осознал, что никто и никогда не придет, и не спасет меня. Что чуда не случится, и никакой добрый Боженька с небес не откроет мне свои врата, если меня зарежет один из клиентов, или я повешусь в туалете на собственных колготках, которые меня иногда заставляли одевать. Потехи ради…

Алиса выбрала шприц. И мне кажется, что она была первой, кто узнал меня или мне так хотелось верить, что, подыхая, она вспомнила лицо подростка, на ногах которого до сих пор остались белые точки шрамов от ее каблуков.

– Что думаешь насчет Эмилии Ривьера? – спрашивает Доминник, возвращая меня в настоящее. Подняв голову, я смотрю на него, пытаясь вспомнить вопрос.

– Эмилия? Не знаю пока. Она мне нравится.

– Судя по отчетам, которые ты выслал, та еще штучка. Но старовата, чтобы тебе нравиться, – ухмыльнулся Джейсон. Я перевел взгляд в окно.

– Взрослая женщина знает, чего хочет, а Эмилия, думаю, еще и осознает последствия. И выглядит шикарно.

– Ого, да у тебя на нее планы? – недоверчиво спросил Доминник. Я смерил его скептическим взглядом.

– Ты, кстати, их нарушил. У нас назначена была встреча этажом ниже, пришлось перенести.

– Колись, Орсини. Ты же ничего просто так не делаешь? Зачем тебе далась эта сорокалетняя курица?

– Она хорошо сохранилась для своего возраста.

– С этим сложно поспорить, – вздохнул Джейсон, удрученно потирая переносицу. – А мне даже не развлечься толком.

– Тебя в Штатах развлечение ждет, – ухмыльнулся я. Джейсон напрягся. Любое упоминание об Александре действовало на него подобным образом. Он не говорил о ней никогда, за исключением случая, когда выставил мне ряд требований перед своим возвращением. Он хотел расширить размеры клетки для Лекси Памер, его личного питомца. И я пошел ему навстречу.

***

– Я решила познакомиться с тобой лично, Дино, чтобы составить собственное мнение. Столько противоречивого слышала о тебе, – после стандартного обмена любезностями, выдает мне Эмилия Ривьера. Она крутит ножку бокала с вином в длинных изящных пальцах. Хотел бы я вставить в них что-то более существенное, но, если она хочет сначала поговорить…

Вежливо улыбаюсь, заглядывая во влекущую ложбинку между грудями. Женщина выбрала весьма откровенное платье для первого знакомства. Изумрудный шелк облегает ее тело, как вторая кожа, подчеркивая оттенок глаз, делая его еще более насыщенным. Без макияжа она вряд ли будет так красива, как сейчас. Скандинавский тип внешности отличается излишней бледностью и бесцветностью, но я не собираюсь пить с ней кофе по утрам после совместного душа.

– И что же ты слышала, Эмилия? – спрашиваю я, расслабленно устраиваясь в кресле. Сам факт того, что миссис Ривьера позвонила мне лично и назначила встречу не в ресторане, а в моем номере, уже говорит о многом. К тому же, она принесла с собой вино.

– Что ты темная лошадка и очень опасный человек, который идет по головам к своей цели, – пристально глядя мне в глаза, хрипловатым приятным голосом, произносит Эмилия. У нее красивые губы. И дело не в помаде. Мне нравится форма. Словно лук Купидона. Немного капризные губы, и, без всякого сомнения, сладострастные и умелые.

– А еще говорят, что ты причастен к убийству Лайтвуда, который был твоим любовником.

– Он никогда не был моим любовником, – пожимаю плечами. Эми откидывает за спину светлую копну волос, одаривая меня скептическим взглядом.

– Ты же не будешь отрицать?

– Я бы назвал наши отношения иначе. И не скорблю о его гибели.

– Не сомневаюсь. Он был тем еще ублюдком.

– Ты его знала? – удивленно спрашиваю я. Этого в досье не было.

– Довелось, – по лицу женщины пробежала тень. – Каждый имеет право на свои секреты. Не так ли, Дино?

– Как твой муж относится к тому, что мы сейчас здесь… – многозначительно обвожу взглядом роскошный номер. – В приватной обстановке, пьем вино и выпытываем секреты друг друга? Это похоже на заговор.

– Я не заплачу, если ты убьешь Антонио. Мне порядком надоел этот старый извращенец, – улыбнулась Эмилия, сохраняя нейтральное выражение лица. Словно речь шла о погоде, а не о человеческой жизни.

– Это предложение? – изогнув бровь, интересуюсь я.

– Нет, так, мечты… – выдохнула женщина, снова поправляя волосы. Зеленые глаза окинули меня изучающим взглядом, не упустив ни одной детали. – Чем тебя держал за яйца Лайтвуд?

– Ты думаешь, я скажу тебе?

– Попытаться стоило. Ты мне нравишься, Орсини.

– Это мой бич, Эмилия. Я нравлюсь всем, – произношу я, с иронией.

– Только не говори, что не извлекаешь из этого выгоду, – Эми подносит бокал к губам, делая маленький глоток. – Наверное, ты был очень красивым ребенком, которого очень любили родители.

Я застываю, мгновенно напрягаясь всем телом. Сканирую взглядом безмятежные черты лица, пытаясь понять зачем она произнесла последнюю фразу. Запретная территория. Я не говорю о своих родителях, о своей семье и детстве. Я был слишком красивым мальчиком, и, может быть, поэтому не погиб вместе с ними. Только черта с два я благодарен за шанс на такую жизнь.

– У тебя есть дети? – спрашиваю я. Приходит ее очередь испытывающе и настороженно смотреть мне в глаза. Отводит взгляд, качая головой. – Ривьера не вечен, ты еще молода.

– Мне сорок три, Дино. Я старше тебя на… не буду даже считать насколько, чтобы не расстраиваться.

– Современная медицина способна творить чудеса.

– Но не всесильна, – горько усмехнулась она уголками губ. – И я не буду жить вечно.

– Тогда давай наслаждаться настоящим моментом, – улыбнулся я, наклоняясь, чтобы забрать у нее бокал. – Итак, чтобы вам хотелось, миссис Ривьера?

Ее длинные пальцы дотрагиваются до моего лица, скользят по моим скулам, очерчивая их, касаются губ.

– Я бы хотела сказать, что хочу, чтобы ты вызвал мне такси… – проговорила она, нажимая подушечкой большого пальца на мою нижнюю губу.

– Но не скажешь, – уверенно заявляю я, обхватывая ее запястье и убирая от своего лица. – Вопрос тот же, Эмилия. Чего бы тебе хотелось?

– Заученная фраза, Дино? – спрашивает она. Грациозно встает и, цокая каблучками, огибает стол и приближается ко мне. – У меня много желаний, – произносит Эмилия приглушенным шепотом, кладя ладони мне на плечи. – Вопрос в том, что ты мне можешь предложить…

Она снимает платье, глядя мне в глаза. Эмилия уверена в себе, и знает себе цену, осознает свою женскую привлекательность и понимает, что хочет и как. Может быть, в этом кроется причина моего влечения к ней с первого взгляда. Женщины, осознающие свои желания, не стесняющиеся их, и умеющие воплощать фантазии в реальность, удивительно хороши в постели. Жаль, что это приходит к ним с возрастом. Я всегда выбирал взрослых любовниц, за исключением Сары. Только так вышло, что чаще выбирали меня. Даже сейчас… Эмилия Ривьера меня выбрала.

Что я могу ей предложить?

Все, что угодно и в неограниченном количестве. Любая фантазия и потаенное желание, даже если кому-то покажется она грязной и пошлой. Я видел хуже и грязнее. Меня не стоит смущаться, и она знает об этом. Я могу показать ей самое дно бесстыдства и похоти. Я пробовал то, что вызвало бы отвращение у большинства из моралистов и праведников. И ей нравится. Мы похожи, идеально совместимы. «Мы могли бы быть отличной командой» – мелькает в подсознании. Не только в сексе.

Но я не верю ей. Я никому не верю, и было бы глупо жить по другим принципам, при моем-то опыте.

Она позволяет мне делать все, что я хочу, и не забывает говорить о своих пожеланиях. Эмилия совершенна. И я не лукавлю, когда говорю ей об этом.

Она просит много. Все, что я могу ей дать. Мне нравится не играть в романтичного героя, потому что были те, кто хотел меня им видеть и видели. Я готов сыграть любую роль, если это принесет мне выгоду или удовольствие. А совесть, стыд, моральные устои – кому они нужны? Мне нравится ходить по краю, играть в самые непристойные игры, и удивить или шокировать меня сложно. Я слишком много видел за свою недолгую жизнь. И научился включать только те эмоции и чувства, которые необходимы в данный момент. Нужно только нащупать почву. Как далеко она готова пойти, или есть ли грань для ее сексуальных фантазий.

Эмилия Ривьера – твердая «девятка» из моей десятибальной шкалы. Девяток в моей жизни было мало, и я помню лица каждой, но не имена, к сожалению. Я не ставлю «десять», потому как мне кажется, предела не существует. Или каждый раз я ищу чего-то особенного, пытаюсь допрыгнуть до планки, которую сам и поставил. Я не знаю, кто из нас кого трахнул, но мы использовали большую часть арсенала приемов, которые были у меня на особом счету, а потом она познакомила меня со своими… Я знал из короткого досье на Эми, что Антонио любит наблюдать за женой, старый извращенец-вуайерист. Но оказалось, что ей самой нравится, когда на нее смотрят, когда любовник не один. Любительница публичного группового секса. Нимфоманка с немного мазохистскими наклонностями, которая предпочитала жестко, много и без прелюдий. И не ограничивала ни себя, ни меня в способах и вариантах. Камасутра нервно курила в сторонке, пока мы пытались не свалиться с кровати, используя позу, которой в перечне не было.

Но, надо признать, свой бал до десятки Эмилия не добрала, потому что выдохлась первой. Наверное, еще один участник заскучал бы, в отличии от наблюдателя.

Мы договорились встретиться снова.

Андреа

Я открыла для себя новый закон, хотя для многих он покажется старым и сто раз проверенным, но я, в свои восемнадцать, столкнулась с ним впервые.

Если вы живете с мыслью, что жизнь – дерьмо, и хуже уже не будет – никогда, никогда даже мысленно не говорите этого, потому что жизнь докажет, что «хуже» – понятие безграничное. Вы знаете, что оптимизм наказуем? Вера в светлое будущее, в то, что завтра будет лучше, чем вчера? Я теперь знаю.

Моя черная полоса с гибели Марии началась больше года назад, и перед каждым новым оттенком черного, в который окрашивался еще один день, я думала, что достигла предела, что вот он – конец, разделительная полоса. Дальше свет. Но ни единого проблеска на пути, я словно иду на ощупь вглубь ада, заблудившись в черных лабиринтах. И, может быть, ищу вовсе не свет.

Ту ночь, после дня на кладбище с родителями, я провела у Дино. Я уснула, так его и не дождавшись. Утром домработница сказала, что он не возвращался. Мне передали, что он снова уехал из страны на неопределенный срок. Я даже обрадовалась, устав от собственных противоречий.

И, наверное, в тот момент я допустила ошибку, подумав, что пора жить дальше, оставив позади все, что мешает мне сделать следующий шаг вперед. Я целых полчаса верила, что смогу перевернуть страницу и начать с нового листа. Я собиралась бросить Джека Райза, подтянуть средний бал и снова начать бороться за маму. Мне вдруг открылось так ясно и четко, как неправильно и эгоистично я веду себя: пренебрегаю родным домом, ищу убежище в других местах, предавая родного человека.

В квартире было тихо, когда я вошла. Очень тихо. Ничего особенного, вроде. Раннее утро, и мама, обычно, в это время спит. Но внутри зародилась неясная тревога, предчувствие, которое сжало все внутренности в кулак. Так случается, и не знаешь причины, откуда приходит знание того, что скоро ты в очередной раз схлопочешь пинка от судьбы за то, что позволила себе поверить в лучшее.

Я громко позвала Лауру, но она не откликнулась. Положив в коридоре сумку, сняла обувь и прошла в гостиную. Чисто. Все так, как и было, когда я уходила. Ни пустых стаканов и бутылок. Никаких окурков в пепельнице. В последнее время, она начала курить.

И когда я не нашла ее в спальне, и на кухне, меня сковал ужас…

Дверь в нашу с Марией комнату была открыта.

Мама лежала на кровати, на которой когда-то спала сестра. Спиной ко мне, прижимая колени к груди. Она выглядела спящей, расслабленной и хрупкой, а на столике стояли пустые пузырьки из-под лекарств, которые когда-то Джейн Кларк назначала Марии от бессонницы. В комнате было так тихо, что свист собственного дыхания, срывающегося с пересохших губ, казался оглушительным.

Уже гораздо позже, бродя в полувменяемом состоянии по больничным коридорам и замирая перед дверями реанимации, я осознала, что, если мама умрет, я никогда себе этого не прощу.

Я должна была быть с ней в этот день, но, как и в случае с Марией, я сбежала в погоне за Дино Орсини, который был не более, чем вымышленным героем не моего романа. Призраком, который появлялся каждый раз, когда я кого-то теряла.

Темный вестник или тот, кто был ответственен за все, что происходило в моей жизни? Так легко перебросить вину на кого-то еще, найти виновных, снять с себя груз ответственности.

Я застыла, когда двери реанимации открылись и появился доктор. Мое сердце остановилось, и за пару секунд я успела дать себе миллион обещаний, что стану лучше, что больше никогда не буду оставлять свою мать одну, что мы непременно справимся вместе с любой проблемой.

Я верила в чудо. Конечно, как иначе? Ведь хуже быть не может…

Куда же еще хуже?

Оказалось, может.

Я пришла домой слишком поздно, а доза лекарств, которые она выпила, оказалась критичной.

Моя мать впала в кому, и доктор не дал никаких гарантий, что у нее есть шансы на то, чтобы выйти из этого состояния. А через пару дней я узнала, о чем отец говорил с ней в тот вечер, после возвращения с кладбища. Он хотел половину квартиры, которая, после гибели Марии, отошла ему и маме. Его новой семье потребовались деньги.