Глава 6

Дино

Кристина Радий… Мэмма. Номер одиннадцать.

На момент ее появления в квадратной комнате без окон, в которую меня бросили, как всегда накачанного героином до состояния полной прострации, я уже провел в заведении Зальцбурга полгода. Я научился отключаться от происходящего, уходя в свой вымышленный мир грез, пока они не уходили, оставляя меня одного. Но к появлению еще одной женщины сложно подготовится.

– Какой сладенький красивый мальчик, – пропела она елейным голосом. Полная молодая женщина с светлыми волосами. Ее образ остался размытым в моей памяти, но ее ласковый голос до сих пор звучит в голове. – Хочешь я заберу тебя домой? Ты будешь моим самым красивым мальчиком? Я буду тебя любить, стану твоей мамочкой. Хочешь?

Наверное, я отрицательно качнул головой, потому как выражение ее лица сразу изменилось. Она отвесила мне тяжелую пощечину, но я не стал закрываться. По опыту уже знаю, что сопротивление усиливает ярость нападавшего.

– Я недостаточно хороша для тебя, сученыш? – заорала она каким-то жутким, диким басом, который резко контрастировал с предыдущей интонацией. Я пытался отползти назад, но она была быстрее и сильнее. Мое ослабленное героином тело мне не повиновалось, и я просто ждал, что ей надоест избивать меня, осыпая ругательствами и оскорблениями. Если жертва не реагирует, они обычно охладевают и успокаиваются.

Мэмма сломала мне руку и несколько ребер. Позже мне сказали, что другим своим любимчикам она оставляла более тяжелые увечья.

Это то, чего я не смог понять до сих пор – наличие женщин в числе клиентов борделя. Ни в одну из теорий не укладывается, как та, которая создана рожать и заботиться о детях, способна превращаться в чудовище, подобно тому, что я видел. Я был высоким в четырнадцать лет и, может быть, что-то в моем лице или глазах наводило на мысль, что я старше, чем есть, но это никаким образом не отменяло и не объясняло того, что они делали. Можно мстить мужчине за несложившуюся жизнь, но не подростку, который едва может передвигать ногами самостоятельно.

И вот мы снова встретились.

Она смотрит мне в глаза с таким искренним недоумением. Неверие, отрицание, шок. Уверен все эти стадии уже пройдены. Она не знает за что. Неизвестность – худшее, что может быть в сложившейся ситуации. Я не жду понимания, было бы глупо надеяться быть понятым одним из подвешенных и связанных потенциальных Призраков. Женский страх воспринимается иначе, имеет совсем другой запах и вкус. Но она больше не пытается мне понравиться, и ее не волнует, что я думаю о ее мокрых подмышках и растекшейся косметике. Когда ты подыхаешь, внешний аспект волнует меньше всего.

Но если бы хоть раз, хотя бы один гребаный раз я увидел в их глазах раскаяние, признание вины… Может быть, в последний момент я смог бы остановиться.

Я бы хотел сказать, что пополняю коллекцию Призраков ради справедливости или мести за то, что мне пришлось с ними однажды встретиться в борделе в Германии, или за аморальное поведение… Хотел бы сказать, что я этакий защитник всех, кто прошел через руки этих тварей, а таких, как я, у них были десятки. Но это не так. Каждая смерть – это освобождение. Для меня. Я собираю долги, исполняя приговор.

Ощущаю легкость и прилив сил, покидая бункер и оставляя на полу не мертвое тело, а еще один осколок из разбитого зеркала моей жизни. Я исцеляю свою душу, собираю ее по частям, забирая чужие. Я не ищу причин, а просто следую программе, которую выбрал когда-то для себя, как единственный возможный для меня путь к исцелению. Когда имена в списке закончатся, возможно, я снова стану целым.

Пистолет и шприц. Что ты выберешь, Мэмма?

Ее ресницы дрожат, как и тело, которое набрало еще килограмм двадцать. Я смотрю ей в глаза, и делаю то, чего никогда не делал до этого. Поднимаю руку и провожу пальцами по всклоченным, влажным от пота, волосам.

– Ты недостаточно хороша, чтобы жить, Мэмма, – произношу я ласковым голосом. Она распахивает глаза шире, в них отражается дикий ужас и понимание… Да, я вдыхаю ее эмоции, питаясь ими, расправляя свои черные крылья. Мне хочется закрыть глаза, насколько это сладкое ощущение. Безмолвный палач всегда нуждался в понимании, в слушателях и зрителях.

Ее взгляд мечется между тем, что я ей предлагаю. Самый тяжелый выбор, но и самый честный.

– Не бойся, – почти нежно улыбаюсь я.

Она дергается, моргая, по щекам стекают слезы. Мычание в полоску скотча. Мэмма умоляет. Я вижу в выражении глаз безумную мольбу и отчаянный страх. Все хотят жить. И даже я.

Отрицательно качаю головой.

– Выбирай, – подсказываю я. Она смотрит на шприц, вызывая у меня вздох сожаления.

Мэмма выбрала яд, продлив свою агонию еще на несколько минут. Я был с ней до последней секунды, глядя в глаза, просматривая с ней вместе предсмертные кадры, читая исповедь чужих страшных грехов. И в момент, когда душа покинула тело, я простил ее.

***

Полгода спустя.

New York Times:

В американском штате Флорида потерпел катастрофу частный самолет. Никто из находившихся на борту не выжил.

Авария произошла в аэропорту города Майями при взлете в ночь на субботу. Бизнес-джет, направляющийся в Цюрих, выехал за пределы взлетно-посадочной полосы, после чего загорелся. На борту находились двенадцать человек. Все они погибли.

К расследованию этой катастрофы подключился Национальный совет США по безопасности на транспорте.

Дино

Эмилия Ривьера яростно двигается на мне, иногда хрипло постанывая, иногда срываясь в крик. Я вижу ее красивую спину и светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Она изящна даже во время оргазма. Потрясающая женщина. Я бы сказал, что увлечен ею, и, наверное, так и есть. За последние полгода мы стали чуть ли не постоянными любовниками. Если бы не Ривьера, уверен, Эм уже перебралась бы ко мне. Но я больше не мальчишка, который, срываясь с катушек, несется за объектом своей страсти на край света. Роли поменялись, и это Эмилия ездит за мной, куда бы мне не пришлось отправиться по делам Изиды. Она не мешает, потому что вести двойную жизнь, не вызывая подозрений, я научился в совершенстве. Смотрю на цветную татуировку колибри на правой лопатке Эмилии, обхватывая ее ладонями за бедра и наращивая темп. Она откидывает голову назад, впиваясь когтями в мое запястье, бормочет пошловатые ругательства, умоляя, проклиная. Несколько резких выпадов, и я чувствую, как она сжимает меня своими мышцами, замирает, даже не дышит. Она никогда не кричит во время оргазма. Наоборот, затихает, растворяясь в удовольствии, впитывая каждую секунду. Жадная. И развратная. Приходится удерживать ее расслабившееся тело, делая быстрые и глубокие толчки. Пару секунд и я присоединяюсь к Эмилии, кончая с глухим стоном, и отпускаю ее на постель рядом с собой. Провожу ладонью по влажной коже, ощущая ее мягкость подушечками пальцев. Женщина тяжело дышит, в изнеможении прикрыв глаза.

– Иногда я тебя ненавижу, – шепчет она умиротворенно.

– За что? – спрашиваю с улыбкой и тянусь за сигаретой к столику.

– За то, что не могу от тебя отказаться, – она открывает зеленые глаза и смотрит на меня. Я подношу сигарету к ее губам, и она затягивается.

– Но тебя привлекаю не только я, Эм, – напоминаю я, имея в виду наши походы по определенным клубам, в которых к нашим играм присоединяются другие мужчины и женщины. Эмилия любит многообразие. А мне нравится смотреть, как она получает удовольствие, как ее тело трясется в экстазе. Неважно с кем, она всегда смотрит только на меня. Мы странные люди, и большинство не поймет ни меня, ни Эмилию.

Я сам, порой, не понимаю границы своих желаний, не могу разделить собственные от тех, что навязаны ею. Однако, впервые за много лет, я испытываю подобие комфорта и покоя рядом с женщиной. Ей ничто не угрожает, кроме меня самого.

– Антонио плохо себя чувствует в последнее время, – произносит Эмилия, глядя на меня сквозь полуопущенные ресницы. Мы курим одну сигарету на двоих, ее неутомимые пальцы снова взялись за мой член, и я совсем не хочу говорить о ее муже. – Если он умрет, я смогу занять его место в правлении? Ты меня поддержишь?

Я опускаю взгляд на ее стройное тело, которые способно трахаться по десять часов в сутки, неутомимое и прекрасное, чувственное, отзывчивое и восприимчивое к малейшей ласке, готовое ублажать всеми возможными и невозможными способами.

Но в мире не существует женского тела, способного сделать из меня управляемого ручного котенка.

– Ты никогда не займешь его место, – спокойно сообщаю я, убирая ее пальцы со своей эрекции и встаю с кровати. Она недоуменно хлопает ресницами, скользя взглядом по моему голому телу.

– Тебе пора уходить. Я скоро уезжаю, – добавляю я, прежде, чем скрыться в душе.

Когда возвращаюсь обратно в номер, то нахожу на подушке записку с одним единственным словом «Козел», комкаю ее, и с улыбкой выбрасываю в урну. Она бывает такой забавной. Совсем, как девочка.

Через час я въезжаю на закрытую территорию частных владений на севере Нью-Йорка, пройдя целую процедуру допуска. Наверное, попасть на засекреченный объект проще, чем в гости к Джейсону Доминнику. Его охраняют лучше, чем президента Америки, при том, что для всего мира Джейсон был убит несколько лет назад его бывшей подружкой. Чтобы попасть на стоянку перед комплексом жилых зданий, приходится вытерпеть еще два поста тщательного досмотра, и я не возмущен, потому что правила безопасности мы оговаривали вместе. Проверяют всех, даже тех, кто находится в списке постоянных посетителей.

Я нахожу Доминника в главном здании, в его кабинете, минуя длинные коридоры с анфиладой комнат и залов, в дурном расположении духа. Развалившись в кресле, он пьет виски, выпуская в потолок кольца сигаретного дыма. И, судя по запаху в просторном кабинете, делает это уже несколько часов к ряду. Но пьяным не выглядит. Скорее, немного несобранным.

Когда я захожу, он, не глядя в мою сторону, швыряет в меня газетой, где на первых страницах размещена статья о крушении частного самолета.

– Я видел, – переступая через свежий выпуск «Нью-Йорк Таймс», сообщаю я. – Устроил день скорби по погибшим?

– А ты, я смотрю, полон триумфа, – с сарказмом произносит Джейсон, разглядывая содержимое стакана.

– До триумфа далеко. Но ты прав, есть немного, – пожимая плечами, признаю очевидное. – Тебя же не жизни невинных бортпроводников беспокоят?

– Нет, конечно, – с усмешкой отвечает Джейсон, ставит стакан на стол, и смотрит на меня.

– Ух ты, – удивленно восклицаю я, заметив следы царапин на его правой щеке и шее. – Я думал, вы прошли эту стадию. Ты до сих пор не подрезал когти своей кошечке?

Доминник мрачнеет, берет бутылку, чтобы плеснуть себе еще виски.

– Выпьешь?

– Я – пас. Есть еще планы на сегодня, – отрицательно качаю головой. – Так что с Лекси? Ты опять трахнул одну из пациенток Джейн Кларк? Я видел ее, кстати. Она сделала вид, что меня не заметила. Вот неблагодарный народ, эти бабы.

– А за что ей тебя благодарить? – ухмыльнулся Джейсон. – Она теперь под прицелом, как и все мы. Ты же не сказал ей, чем она рискует, соглашаясь работать в закрытом частном заведении на человека, которого не существует.

– Я говорил, но она плохо слушала, считая количество нулей в гонораре. И, вообще-то, идея была твоя.

– Не моя, – мрачно качнул головой Джейсон.

– Хорошо, Лекси решила себя развлечь таким образом и заодно поиграть в мать Терезу. Так что не так ей теперь? Наигралась? Или ты, все-таки, залез на очередную новенькую и побитую жизнью, и не только жизнью, – с иронией прохожусь взглядом по Джейсону, замечая несколько ссадин на костяшках пальцев, сжимающих стеклянный стакан.

– Лаура Памер умерла вчера. Лекс хотела поехать на похороны. Пришлось убеждать, что это плохая идея, – выдал Джейсон. Внутри что-то тревожно екнуло, нарисовав в голове образ настырной юной красавицы, которая долгое время пыталась сокрушить мои принципы. Точнее, мой единственный принцип. Последний раз мы виделись три месяца назад, не при самых красивых обстоятельствах.

– Что случилось?

– Не знаю. В коме была. Отравилась снотворным, что ли. Не знаю. – Раздраженно пожал плечами Джейсон. – Лекс словно с цепи сорвалась. Джейн пришлось делать ей укол, чтобы утихомирить. Она и сейчас в отключке.

– У нее мать умерла, это можно понять, – напряженно произношу я. – А что с руками? Ты опять за старые привычки, Джейс?

Доминник опускает взгляд на сбитые костяшки.

– Нет, не об Лекс, хотя, черт знает, как я сдержался. Она меня вынуждала, выпрашивала. Умеет она разбудить во мне зверя.

– Я не знаю, что тебе сказать.

– И не надо ничего говорить, – отмахивается от меня Доминник. – С каждым днем становится все только хуже. Какое-то обострение с тех пор, как мы вернулись в Нью-Йорк. Пора бы привыкнуть к тому, что ее жизнь пройдет здесь и со мной. Может, Джейн опять ей что-то поет. И молчат обе. Суки, – рычит он.

– Здесь ее дом, Джейсон. Быть рядом с родными и не иметь возможность видеть их, это непросто. Прояви понимание.

– Я не умею, – Доминник делает глоток виски и с грохотом ставит на стол. – Единственное, что она должна понимать, это то, что я, и только я, говорю ей, что делать, как и когда.

– Помнится, Лекси и раньше не была согласна с твоей позицией.

– А когда меня это волновало? – ухмыльнулся Джейсон. Провел пальцами по всклоченным темным волосам, поправляя их. – Ладно, хрен на этих баб. Что у нас дальше?

– Я перешлю тебе данные в течении недели, которые нужно взять в разработку.

– Сроки?

– Месяц-два. Чаще не стоит, иначе могут возникнуть подозрения.

– Что с Ривьерой? Тебе не надоело еще кувыркаться с его горячей женушкой?

– Пока нет, – небрежно пожимаю плечами. – Дальше видно будет. Эм говорит, что он сдает позиции. После его смерти, тебя воскрешать придется. Готов к переполоху?

– Главное, чтобы он не понял, что это ты проредил его команду, – иронично ответил Джейсон.

– Мы, Доминник. Мы, – холодно поправляю его я. Он салютует мне снова наполненным стаканом.

– Это только начало, – с ухмылкой произносит Джейсон. Я смотрю в его черные глаза и вижу в них отражение своих мыслей.

Андреа

– Ты можешь переехать к нам, Андреа. Я поговорил с Линдой, и она рада будет принять тебя. Только не отказывайся сразу. Подумай хорошенько. Я понимаю, как это выглядит, и тебе сейчас хочется послать меня к черту, но одной оставаться в такой момент тяжело. Я хочу, чтобы ты жила с нами…

Я не слышу, что он говорит. Неотрывно смотрю на скрещенные на столе запястья. Час назад мы вернулись с похорон в квартиру, которая теперь принадлежит отцу. Я подписала документы, отказавшись от своей доли. Он положил мне на счет мою часть от примерной стоимости квартиры, хотя, по большому счету, меня сейчас мало волновало будущее. Где я буду жить, что я буду есть – какая, к черту, разница?

Все его слова и благие намерения бессмысленны. Я ненавижу воздух, которым он дышит. И мечтаю, чтобы отец поскорее свалил из квартиры. Сегодня меня не выселят. И я имею полное право предаться горю в одиночестве.

Не случилось ничего неожиданного. Все эти месяцы я знала, что мама умрет, но, в глубине души, все-таки теплилась надежда на чудо. Но когда его не случилось, мне даже легче стало. Ужасно звучит, но жить в ожидании хуже. Я не могла ей ничем помочь. Никто не мог. Надо отдать должное отцу, он тоже проявлял заботу, приходил в больницу, оплачивал дорогостоящие препараты. И на похоронах даже всплакнул. Может быть, он был искренним, и действительно любил ее. Уверена, что любил, но кому от этого легче? От этой любви ничего не осталось, когда они столкнулись с трудностями и потерями. Разве не должно быть наоборот?

– Уйди, пожалуйста, – произношу тихо, не поднимая на него глаза. Я слышу, как он тяжело вздыхает, кладет руку мне на плечо.

– Я люблю тебя, Андреа. Ты моя дочь, и я всегда буду заботиться о тебе.

– Теперь у тебя есть еще и сын, – усталым, безжизненным тоном, замечаю я.

– Но от этого ты не перестала быть моей дочерью, – мягко произносит он.

– Я просто хочу побыть одна.

– Тебе нужно поплакать. Нельзя все держать в себе.

– Ты не можешь знать, что мне нужно, – холодно отвечаю я. – Тебе пора. Тебя ждут жена и сын.

– Андреа, я приду завтра за ответом.

– Я не буду жить с твоей семьей.

– Ты тоже моя семья!

– Нет. С тех пор, как ты бросил нас в самый сложный момент. Нет! – последнее слово я выкрикиваю. Скидывая его руку со своего плеча, вскакиваю на ноги и отхожу в конец кухни. – Уйди!

Отец виновато смотрит на меня. Он кажется расстроенным и постаревшим, но не убитым горем. Его сыну два месяца. Ему есть ради чего жить… Мне хочется разбить об него что-нибудь. Хочется кричать и бросаться ножами.

– Прости меня, Дреа, – произносит он, опуская глаза, поворачивается, и идет к входной двери.

Я подхожу к окну, глядя вниз. Наблюдаю, как отец выходит на улицу, ловит такси и уезжает. Закрываю глаза, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как огромная тяжесть свинцом давит на грудь. Я не могу сказать, что это самый ужасный день в моей жизни. Потому что в последнее время именно так чувствую себя постоянно. И больше не верю, что хуже быть не может. Может, и непременно будет.

И я даже жду с мазохистским любопытством.

На ватных ногах направляюсь в спальню, чтобы упасть на кровать и забыться на несколько часов, провалившись в черную пропасть сновидений, которые потом не смогу вспомнить.

Я не помню, что именно заставляет меня проснуться – вибрация телефона или боль в затекшей из-за неудобной позы спине. Какое-то время я просто лежу, пытаясь обрести ясность сознания. Почему каждый день, открывая глаза, чувствую себя так, словно я с жуткого похмелья. Словно моя жизнь постоянная череда вечеринок с избытком алкоголя, но это не так. Я даже из дома почти не выходила последние месяцы. Только в больницу и изредка на зачеты и экзамены. Если меня отчислят, я не буду плакать. Пойду работать. К черту образование, я не вижу цели, ориентира. Но, если я захочу все исправить, может быть, у меня останется шанс. Не могу сейчас заглядывать вперед. Хочется валяться в кровати, жалеть себя и проклинать судьбу, чувствовать себя несчастной и жалкой, одинокой, никому не нужной.

Телефон снова вибрирует, но я игнорирую его. К черту всех эти соболезнующих, словно их слова что-то смогут изменить или как-то мне помочь. Я хочу, чтобы меня все оставили в покое. Я не умираю, не собираюсь покончить с собой, не ударилась в разгул.

Изучаю рисунки на потолке, ни о чем не думая. Не знаю, сколько времени я провела во сне. Может быть сутки, или больше. Мышцы бунтуют против такого положения вещей, но мне не хочется вставать. Забираюсь глубже под теплое одеяло, закрывая глаза. На какое-то время, снова забываюсь.

Гребаная вибрация снова возвращает меня в реальность. Протягиваю руку за телефоном, чтобы запустить его в стену. Взгляд успевает зацепиться за имя вызывающего абонента. Мне кажется я брежу или окончательно сошла с ума. Вот еще одна причина, чтобы раздолбать телефон, но я, как конченная идиотка, завороженно смотрю на дисплей. Это плохая идея, и я буду полной дурой, если возьму трубку, но я, черт побери, делаю это, презирая себя всем сердцем. Отвечаю на вызов, точнее молчу…

– Привет, Андреа, – раздается хрипловатый, непринужденный голос, вызывая мурашки по всему телу. – Ты звонила мне, – выдох в трубку. – Раз сто.

– Раз двести. Ты издеваешься? – захлебываясь от внезапной вспышки гнева, спрашиваю я.

– Нет, – спокойно отвечает он мне. – Я решил перезвонить. Узнать, как твои дела и куда ты пропала.

– Пошел на хрен, Орсини, – рявкаю я, скидывая вызов. Мои руки трясутся от ярости. Не могу поверить, что он посмел позвонить и разговаривать так, словно ничего не произошло. Словно он не динамил меня миллион раз, не отвечая на звонки, пытаясь избавиться от меня различными способами. Закрываю ладонями лицо, чувствуя, как пылают щеки от пережитого позора три месяца назад. Никогда не забуду этого ощущения.

Я была не в себе после очередной нерадужной перспективы, которую расписали мне врачи о состоянии матери, иначе я бы не поехала тогда к Дино. Я даже не помню, как оказалась у его дома. Само собой вышло, но меня не пустили. Это было так унизительно и жалко. Я стояла возле ворот, раздавленная, заплаканная, как… Даже не подобрать слово, чтобы описать весь спектр испытываемых мной ощущений. В видеофон нейтральным тоном сообщили, что Дино велел меня больше не пускать. Я готова была под землю провалиться от стыда, но не это было самое страшное. Я стояла там, и не могла поверить, что это не гребаная ошибка, что меня просто с кем-то перепутали. Я набирала его номер снова и снова, когда из ворот выехал оранжевый Астон Мартин с откидным верхом. За рулем был Дино, а рядом яркая эффектная блондинка в темных очках на пол лица. Словно парочка с рекламного ролика про гламурную жизнь. Я просто оцепенела. Он заметил меня, да и сложно было проехать мимо. Я выглядела, как голодранка, которая пришла попросить милостыню у лорда. Я молилась про себя, чтобы он проехал мимо, не унижая меня еще сильнее. Но чуда и тогда не случилось.

– Девушка, вы заблудились? – спросил он, притормозив. Его спутница посмотрела на меня, как на пустое место. Ее ухоженные пальцы лежали на его плече так… по-хозяйски. Я не настолько глупа, чтобы сложить два плюс два.

– Да, но я знаю дорогу назад, – пробормотала я в ответ.

– Странная какая-то, – прокомментировала блондинка. – Поехали, Дино, мы опоздаем.

И автомобиль рванул с места, оставив меня стоять в облаке пыли. Наверное, не стоит пояснять, что после я ему больше не звонила и, тем более, не ждала, что он позвонит мне сам.

Однако телефон продолжал вибрировать. Моей гордости хватило ровно на пять минут, и я снова ответила на вызов.

– Что тебе нужно, Дино? – спросила, как можно небрежнее, хотя хотелось снова послать его, вылив все свое негодование и обиду.

– Хочу угостить тебя ужином, Дреа.

– И ты всерьез думаешь, что я соглашусь? – от возмущения у меня даже волоски на затылке встают дыбом. Еще немного, и я зашиплю, как кошка.

– Да. И поэтому я внизу, и жду тебя. Можешь не торопиться. Я пока послушаю музыку в машине.

– Иди к черту!

– Давай ты скажешь мне это лично. К тому же, ты повторяешься, – невозмутимо заявил Орсини, и я даже дар речи потеряла. Вот как реагировать на подобную наглость? Проигнорировать? Отключить телефон, спрятаться и просто забыть о звонке?

И сходить с ума в одиночестве в пустой квартире, которая уже больше не принадлежит мне?

Мне плевать, что он обо мне подумает, но я не могу сейчас оставаться в четырех стенах наедине со своей болью.

***

Через час мы уже сидели в небольшом кафе на небережной Гудзона, недалеко от Квинса. Я здесь раньше не была. И, признаться, вид отсюда на небоскребы Нью-Йорка открывался эффектный и завораживающий. Пока мы ехали на его ядовито-оранжевой машине, я почти все время молчала, глядя на загорающиеся огни и витрины города. Дино не задавал вопросов и тоже молчал. Странная мы парочка. Хотя, какая парочка? Так, знакомые, которые ходят по кругу и никак не могут определиться, кем друг другу приходятся. Сегодня я не обращаю внимания ни на его внешность, ни на атрибуты роскоши, которые его окружают. Я давно поняла, что Дино Орсини лжет просто виртуозно и, возможно, постоянно. Мне просто нужно отвлечься, вылезти из кокона агонизирующей боли, на миг почувствовать себя живой. Последние полгода были адом. Я каждый день ждала звонка из больницы, каждую ночь вскакивала от малейшего шороха…

Все закончилось. Я так с ней и не попрощалась, хотя каждый день находилась в больнице по несколько часов. Я хочу верить, что мама видела мое раскаяние. Видела и понимала, что я рядом…

– Ты изменилась. Выглядишь старше, – заметил Дино, двигая мне чашку с кофе, которую, по ошибке, официант поставил ему.

– Сомнительный комплимент, – не отрывая взгляда от пейзажа за окном, ответила я, автоматически поднося чашку к губам. Аромат свежесваренного кофе напоминал о том, что я не брежу и все это происходит на самом деле.

– Это не комплимент, Андреа. Я говорю то, что вижу. Я хотел бы извиниться за последний раз.

– Не стоит. Ты был не один. Я понимаю, – отмахнулась я, игнорируя новую вспышку боли, пронзившую сердце. Мне хочется выглядеть взрослой и уверенной, и я просто играю роль, но внутри я все такая же глупая, испуганная девочка, которая отчаянно нуждается в том, чтобы ее любили.

– Я не знал, что твоя мама в коме, Дреа. Я сожалею.

Дрогнув, я проливаю несколько горячих капель на стол и свою голубую шифоновую блузку. С грохотом ставлю чашку на стол, поднимая на Дино тяжелый, напряженный взгляд. Он отвечает мне точно таким же, пристальным и сильным. Мы можем вечно сидеть и пялиться друг на друга и упрямства хватит обоим, чтобы не отвести взгляд первому. Только какой в этом смысл. Я догадывалась, что он приехал не просто так. И даже спрашивать не буду, откуда он узнал. Все равно не узнаю правду. А зачем мне ложь? Ни к чему, как и его жалость.

– Я выслушала достаточно слов соболезнования от родственников и друзей, и прошу не нужно сейчас говорить о маме. Мы вчера ее похоронили, и мне больно, когда окружающие пытаются заставить меня снова и снова говорить об этом. Я больше не маленькая девочка и как-нибудь справлюсь.

– Извини, я не хотел тебя расстроить, – мягко произносит Дино. На нем черный свитер с воротом, и он выглядит куда более траурным, чем я в своей яркой блузке и белых бриджах.

– Ты меня не расстроил, – качаю головой, опуская взгляд на его руки. Красивые и мужественные. Я все еще не понимаю, зачем он явился.

– Я могу чем-то тебе помочь? Как друг, как коллега твоей сестры. Я помню, Саша говорила, что ваш отец не очень здоров, и если тебе, или ему, нужна помощь, я могу…

– Мой отец достаточно здоров, чтобы жениться и обзавестись ребенком, – резко обрываю я Орсини с его пафосной речью. – И милостыня мне твоя не нужна, Дино.

– Твой отец женился? – хмурится он, в недоумении и даже легком потрясении глядя на меня.

– Да, спустя пару месяцев после похорон Мари. Я не говорила тебе тогда, потому что не хотела напрягать своими проблемами. Недавно у него родился сын. Он предлагал мне жить с ними. Я отказалась. Вопросы еще есть?

– Да, – кивает он, несмотря на мой воинственный и скептический настрой. – Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Квартиру выставили на продажу. У меня есть деньги. Немного. Куплю жилье в Бруклине. Я провела там почти все детство, так что мне не привыкать. Буду учиться, потом работать.

– Зачем продавать квартиру? – продолжал пытать Дино. Его изогнутые брови сошлись на переносице, придавая ему еще более мрачный вид, чем обычно.

– Новой семье нужны деньги, – усмехнулась уголками губ. – Но я не жалуюсь. Он имеет на это право. И предложил мне жить с ними. Я не в обиде.

– Что я могу сделать для тебя, Андреа? – спросил Орсини, глядя мне в глаза. Я не смогла ответить, покачала головой. Отвела взгляд в сторону. Что он может сделать?

– Ты мне ничего не должен, – выдохнула я, глядя в окно. – И мне на самом деле очень стыдно за свое поведение.

– О чем ты говоришь?

– О том, как я бегала за тобой, словно одержимая фанатка. Телефон твой обрывала, домой заявлялась, как будто имела на это право. Не знаю, что на меня нашло. Глупо вышло. Извини, – бормочу смущенно. – Ты был прав, а я вела себя, как ребенок, но мне пришлось повзрослеть за последние месяцы, и я многие моменты в своей жизни пересмотрела.

– Мне нравилась твоя непосредственность, – ответил Дино с улыбкой. Я услышала ее в его голосе. Ни капли иронии. Он издевается?

– Непосредственность? – усмехнулась с горечью, поднимая на него глаза. – Не нужно меня жалеть. Я же просила.

– Я и не думал, – пожимает плечами, позволяя мне провалиться в темный омут его глаз, полный чертей и соблазнов. —Тебе нужно встряхнуться, Андреа.

Я хочу ответить, но не могу. Грудь резко сдавливает, и я начинаю, в прямом смысле слова, задыхаться. Хватаю ртом воздух, а выдохнуть не могу. Я знаю, что это такое, но еще никогда приступ не начинался так внезапно.

Я проспала сутки, забыв принять лекарства. Идиотка.

– Что такое, Дреа? – Дино оказывается рядом, приседая передо мной на корточки, заставляя меня наклонится вперед.

Я не могу ничего сказать, открывая рот, как рыба. Короткими рывками глотаю воздух, в голове шумит, я чувствую, как бешено колотится сердце. По спине катится холодный пот, перед глазами калейдоскоп лиц, которые пялятся на меня с ужасом и недоумением. Господи, я не хочу умирать вот так, сейчас. Дино роется в моей сумке, но я не взяла баллончик.

Я почти не слышу, что он мне кричит, из-за нарастающего гула в ушах.

– Что ты принимаешь? Название!!! Смотри на меня, Дреа. – Он обхватывает мое лицо ладонями.

– Беклазон, – со свистом удается выдохнуть мне. И снова страшные хрипы разрывают мою грудь. Орсини быстро кому-то звонит. Возле меня появляется незнакомая женщина, рассказывает, что я должна делать.

Идите к черту, я с детства астматик, и знаю все, что нужно, но сейчас мне поможет только лекарство. Дино отпихивает женщину в сторону и снова оказывается прямо передо мной, его ладони уверенно лежат на моих плечах, я проваливаюсь в черные омуты его глаз. Мне кажется, я вижу там отражение своей собственной смерти. Но мне не страшно, напротив. Я ощущаю странное умиротворение. Удается даже сделать почти целый вдох.

– Дыши, малышка, – он улыбается так, словно я не собралась прямо сейчас отправиться вслед за сестрой и мамой. – Давай. Две минуты. Продержишься? А потом я увезу тебя отсюда. В Болгарию хочешь? В Израиль?

Я киваю, не совсем понимая, и почти не слыша, что он говорит. Откуда-то в его руках оказывается ингалятор, и он дает его мне, вставляя в рот. Спасительный вздох мне удается сделать не сразу. Дино держит меня за плечи, гладит по волосам, как маленького ребенка. Хочется послать его на хрен и одновременно прижаться к нему, что я и делаю, когда приступ закачивается. Обнимаю руками за талию и начинаю горько рыдать в голос. Мы произвели сенсацию в кафе с немногочисленными посетителями. Через три минуты приехала скорая помощь, но если бы не ингалятор, они бы не успели.

– Все хорошо, дай им осмотреть тебя, – просит Дино, когда меня пытаются оторвать от него люди в белых халатах. Я все еще нахожусь в шоке, но не выпускаю Орсини из поля своего зрения.

– Нельзя пропускать прием препаратов, мисс Памер. Что за безалаберность с вашим-то диагнозом? – строго отчитывает меня врач. – И ингалятора с собой не было. Вы с ума сошли? Эх, молодежь, ни о чем не думаете, а нам потом пиши отчеты почему не спасли пациента.

– Полегче, доктор. Девушка мать вчера похоронила. Не до лекарств ей было, – холодно оборвал врача скорой помощи Дино. – Поехали. – Он протянул мне руку.

– Подождите, ей нужно в больницу. Приступ сильный был, сердечный ритм зашкаливает.

– Я о ней позабочусь, док, – категорично заявляет Орсини.

Я не помню, как оказываюсь в автомобиле Дино, и как мы покинули кафе тоже. Он пристегивает меня ремнем безопасности, пока я сижу, откинувшись на спинку кожаного кресла. С Гудзона дует свежий соленый ветер, а я радуюсь тому, что могу дышать. Просто могу дышать.