Эпилог

«Хуже всего бывает, когда складываешь пазл и видишь, что каких-то фрагментов все равно не хватает.»

Джеффри Линдсей. «Декстер.»

Полгода назад

Джейсон

– Джейсон, ты помнишь, как умер Лайтвуд? – небрежно спрашивает Орсини.

– Бл*дь, нашел кого вспомнить, – бросаю я, как обычно чувствуя неконтролируемый гнев при упоминании ублюдка, который даже после смерти не дает мне спокойно дышать.

– Что ты чувствовал те десять минут, пока он подыхал, глядя, как ты играешь ему гребаный реквием?

– Не больше двух минут. Урод недолго мучился, – отвечаю с отвращением, на долю секунды возвращаясь в тот день, когда все произошло.

– Десять, Доминник. Ты пришел, когда я уже ввел яд. Так что у него было достаточно времени прочувствовать огромный спектр ощущений. Не тактильных, разумеется.

– Хочешь напомнить, что это ты у нас рулишь всем? Если бы я был тебе не нужен, то Лекс стреляла бы в меня и убила, – я поворачиваюсь, чтобы взглянуть в лицо Орсини, посмевшем разбередить незаживающую рану, поднять призрака из кладбищенской земли.

– Нет, я просто задал вопрос, – спокойно отвечает он, пристально глядя мне в глаза.

– Тебя это никаким боком не касается, Орсини. И это точно не тот момент, который я бы хотел вспоминать.

– А мне кажется, что подобная смерть была просто подарком для такой мрази. Никакой боли, просто медленный отказ всех органов, а потом остановка дыхания и врата ада. Десять минут беспомощного осознания, что ты почти труп против тех мучений, которым он подверг нас с тобой. Но я думаю, он оценил наш сюрприз. И твой реквием.

– Я хотел бы резать его на куски, – ожесточенно озвучиваю я свои мысли.

– Но он бы ничего не почувствовал.

– Да, и поэтому я выбрал скрипку.

– Ты играешь?

Удивленно вскидываю брови, не улавливая смысл вопроса.

– На скрипке, – уточняет Орсини.

– Нет. Ни разу с тех пор, – отвечаю после небольшой заминки, пытаясь успокоить внутренних бесов, которые отчаянно рвутся наружу. Отворачиваюсь, и смотрю перед собой в одну точку, забыв о присутствии Дино Орсини. Какого хера он решил устроить минуту скорби по Лайтвуду? И, словно прочитав мои мысли, бывшая «сучка Лайтвуда», продолжает.

– Знаешь, для меня тоже ничего не закончилось. Я думал, что его смерть что-то изменит, станет облегчением, но ростки того, во что он превратил меня, засели гораздо глубже. Я отравлен тем же ядом, и ты тоже. Но у нас нет возможности ввести противоядие. Оно не действует после остановки дыхания. Мы – живые мертвецы, Доминник. Как ни крути.

– Я так не считаю, Орсини, – ожесточенно отрицаю я, – Убийство Лайтвуда не избавило от проблем, но мне стало легче. У меня есть цель, и я знаю, чего хочу от жизни. Я работаю над собой, хотя получается х*ево, и Лекси знает лучше других, чего мне стоит каждый небольшой шаг вперед.

– Я тоже это вижу. Я говорил Марку, что ты стабилен.

– Не всегда, – качаю головой, не соглашаясь с ним, вспоминая, как «успокаивал» Лекси, когда она начала рваться на похороны матери. – Иногда она злит меня своим сопротивлением. В последнее время, я не могу с ней спокойно разговаривать. Бесконечные истерики, которые, сам понимаешь, чем заканчиваются. Я не хочу причинять ей боль. Она меня вынуждает.

– Женщины могут разрушать нас, Доминник, но бывает и по-другому. Каким бы мудаком ты не был, я знаю, что Саша дорога тебе. Я хочу, чтобы ты помнил, что она единственная, кто может выжить рядом с тобой и укротить твоих бесов.

– Ты философствовать сюда пришел? – скептически спрашиваю я. – Или…

– Или, – обрывает меня на полуслове Орсини. Я вскидываю голову, почувствовав, что он стоит совсем близко, и в этот же момент укол в область запястья. Недоумение и шок накрывают меня, когда я вижу торчащую в коже иглу. Ему не нужно объяснять, я понимаю, что это.

Я не понимаю зачем?

Перехватываю его руку, игла выскальзывает, но уже слишком поздно, я чувствую, как кровоток несет по венам отраву. Слишком быстро. Хватка слабнет, и моя рука безвольно опадает, одновременно я перестаю чувствовать пальцы на ногах, немеет лицо. Через минуту все тело обездвижено. Я могу только смотреть и слушать.

– Мы все это заслужили, Доминник. И мне жаль, что это я. – произносит Орсини. Мне даже кажется, что слышу сожаление в его голосе. Сумасшедший сукин сын. Какого хера на него нашло?

Я смотрю в его глаза, пытаясь сложить ребус. Я не верю в случайности. Не смотря на неподвижность тела, мозг работает на полную катушку, собирая, выстраивая ряды случайностей и закономерностей, ища подсказки…

– Ты уже умирал. Придешь за мной, когда настанет мое время?

Он вытаскивает шприц, убирает его в карман, глядя мне в глаза.

Мои пальцы ложатся на его плечо, но не чувствую. Только вижу.

– Прости, Джейс. Может быть, однажды мы сочтемся.

Я все еще проверяю вероятности, когда появляется Лекс. Она бросается ко мне, и в ее фиалковых глазах отражается бездна ужаса. Но разве не этого ты хотела, девочка? Ты сейчас смотришь в глаза своей свободе. Но она не понимает, сопротивляется. Глупая. Дает мне пощечины, звук которых отдается у меня в ушах. Когда еще тебе выдастся поменяться со мной местами? Давай. Не щади, я все равно ничего не чувствую. Но ее крик разрывает мое сердце. Надрывный, дикий, отчаянный. Она повторяет мое имя, снова и снова. Я слышу, маленькая. Слышу.

– Это бесполезно. У тебя… – бесстрастно произносит Орсини и смотрит на часы на своем запястье. – Девять минут до полной остановки сердца. Скажи ему все, что не успела, пока он был жив.

– Нет. Нет. Ты не можешь этого сделать, – Лекси бросается на него, впиваясь когтями в мою шею, целясь в глаза. Эта небольшая потасовка длится несколько минут.

– Я уже это сделал, Саш. Семь минут. Не теряй время, – он стискивает ее руки за спиной. Наклоняется так близко, что если бы я мог, то убил бы его только за это. Он шепчет ей:

– Через минуту.

Так тихо. Невозможно разобрать, но сейчас мой слух и зрение обострены до предела. Минута? У меня осталась минута?

Не могу сглотнуть даже слюну, которая собралась во рту в этот момент, и, может быть, сейчас стекает с уголка губ. Жалкая смерть, некрасивая, бессмысленная.

Лекси опускает руки мне на колени, глядя в глаза. Она больше не плачет и выглядит совершенно спокойной.

– Пообещай, что отпустишь меня, Джейсон. Я вернусь, если почувствую, что мне это нужно. Но только не так, не так, как сейчас.

Какая глупая женщина, я не могу держать тебя, как и ответить на твой вопрос. Скажи, что ненавидишь меня или любишь. Минута истекает. Ее глаза напротив, она прижимается лбом к моему лбу, касается ладонью щеки и тяжело дышит.

– Ты бы на моем месте поступил иначе. Я знаю, – произносит она, и поднимает другую руку с еще одним шприцом, задирает мою футболку и делает укол прямо в грудь. Целует меня в губы и отходит к окну.

Чувствительность возвращается постепенно, вместе с болью, которая простреливает застывшие мышцы. Страшная сухость во рту, жжение в горле, круги перед глазами и жажда – но это второстепенное. Это признаки того, что я не гребаный покойник. Я живучий сукин сын.

– Он положил шприц мне в карман, когда мы боролись. Это противоядие. Не знаю, во что Орсини на этот раз вляпался, но, по всей видимости, кто-то заказал ему твою смерть. Он снимал все на видео, – тихо отозвалась Лекси и ребус в моей голове сложился окончательно. Орсини намекал мне, пытался сказать.

Ты помнишь, как умер Лайтвуд?

Десять минут.

Но у нас нет возможности ввести противоядие. Оно не действует после остановки дыхания.

Десять минут… У Лекси был выбор. Но мы оба знаем, что она всегда меня выбирает. Мы половинки одного целого. Сколько бы я не разбивал нас, мы собираемся снова.

Орсини тоже знал. Сученыш, я ему устрою «сочтемся».

Она одна может выжить рядом с тобой…

– Если ты хотела уйти, тебе не нужно было вкалывать мне противоядие, – спустя какое-то время, говорю я, обретя дар речи. Она молчит. Поворачивая голову, я смотрю на ее напряженную спину. – Я не отпущу тебя, – тихо добавляю я.

– Я прошу отвезти меня на могилу матери, Джейс.

– Детка…

– Нет, – она резко разворачивается, глядя на меня с яростью, и я вижу слезы на ее щеках. Все это время она плакала. – Ты отвезешь меня, Джейсон!

– Хорошо, детка. Я отвезу тебя на могилу матери, – стиснув зубы, произношу я, пытаясь разработать плечи. – Ты жалеешь?

– О чем? – не понимает она.

– Ты плакала. Жалеешь, что не осмелилась дать мне умереть?

– Сумасшедший, – выдыхает Лекси, стремительно приближаясь ко мне. Садится на колени, обнимая руками. – Я умерла бы с тобой, Джейсон, – шепчет она, касаясь губами моей щеки. – Ты мой Бог. Мое все. Это никогда не изменится.

– Скажи еще раз…

– Что именно?

– Ну… про Бога. Мне нравится, как это звучит.

И я слышу, как она смеется. Впервые за несколько месяцев. Ненормальная женщина, я только что чуть не умер у нее на глазах, а она смеется.

В этот момент я еще не знал, что в ближайшие сутки нам больше не выпадет повода для смеха.

***

Наши дни

Джейсон

– Джейн сказала, что Дреа не становится легче, – говорит Лекс, ласково потираясь щекой о мою щеку. Я небритый, и она скорее всего поцарапает кожу, но когда малышка боялась боли? Ее голос печальный, и я вижу, как сильно она переживает за сестру. Мы оба смотрим на Андреа, которая бесцельно гуляет по небольшому парку перед главным зданием частной клиники имени моей святой Лекси.

– Она плачет по ночам. Я не могу это выносить. И помочь ничем не могу, – продолжает Лекс, игнорируя мое мрачное молчание. – Она спит, только приняв снотворное, и то не всегда. Она так кричит, когда ей удается уснуть. Не могу представить, что за кошмары ей снятся.

– Ты пыталась с ней поговорить? – спрашиваю я, провожая взглядом, исхудавшую практически до анорексии, Андреа.

– Конечно. Но она даже Джейн не рассказывает, подтверждая версию Орсини, что машина, в которой ее везли похитители попала в аварию.

– Почему ты думаешь, что это не так?

– Я не знаю. Мне кажется, что она скрывает что-то ужасное. Я была в подобном состоянии, но Джейн удавалось вывести меня из депрессии. Не быстро, но ее лечение помогало.

– Возможно, потому что у тебя был я.

– Джейсон, – она отстраняется и скептически смотрит мне в глаза. – Вообще-то, я лечилась от тебя.

– Я рад, что лечение не помогло. – Губы мимо воли расплываются в улыбке.

– Я серьезно. Джейн сказала, что еще минус несколько килограмм и ее придется принудительно положить под капельницы и препараты уже будут другие. Она молодая девочка, понимаешь? Я не знаю, что делать. Промежутки между приступами астмы уменьшаются. Она умирает. При дефиците веса организм не сможет бороться с болезнью легких.

Пальцы Лекс впиваются в мои плечи. Я, прищурив глаза, жестко смотрю на нее.

– Что я могу сделать? Чего ты хочешь от меня?

Она ударяет ладонями мне в грудь и резко встает, обхватывая себя руками.

– Хотя бы понимания, черт побери. Хотя бы выслушай меня. Я говорю, что моя сестра умирает, а ты делаешь вид, что ничего не происходит!

– Ты хочешь, чтобы мы умерли все вместе? Она не хочет жить. Это ее выбор. Как человек, имеющий психологическое образование, я могу сказать с высокой долей вероятности, что, если человек сам не захочет жить, ни один врач, никакие таблетки ему не помогут. Ты это понимаешь?

– Пошел к черту, придурок, – рычит она, собираясь сбежать с террасы, где так приятно начиналось за завтраком утро. Я успеваю схватить Лекс за руку, дергая на себя, и эта сучка бьет меня по щеке. Реакция автоматическая, мгновенная. Она летит на перила террасы, ударяясь о них спиной. В глазах неприкрытая ярость, обида, боль. Все, как в первый раз. Словно мы не проходили уроки зеркальной комнаты, которую я недавно воссоздал здесь, в одном из подвалов… Я предупреждал ее миллион раз.

– Просто уйди, – сквозь зубы, рычу я. – Уйди я сказал.

***

Я захожу в комнату Андреа и застаю ее лежащей на кровати, бесцельным взглядом уставившейся в потолок. На тумбочке поднос с нетронутым ужином и пузырьки с лекарствами. Ее тело почти не угадывается под блеклым, бледно-голубым пледом, на фоне которого ее глаза, как ни странно, кажутся двумя яркими пятнами, подсвеченные безумной идеей. Я ни разу не был здесь, сторонясь этой девушки с опустошенным, отсутствующим взглядом. Когда-то, я уже видел такое выражение в глазах другой женщины и знаю, что это означает. Андреа не смирится, не успокоится. Время не лечит, если сердце не хочет биться и просто ждет встречи где-то там, за гранью реального мира. Я не могу отпустить ее туда, где его нет.

Может быть, однажды мы сочтемся.

Я думал, что умру, когда он мне сказал эти слова. Был уверен, что умру.

А сейчас я говорю: «Мы в расчете, Дино.»

Я не стареющий романтик, и годы не сделали меня добрее, моя зеркальная комната каждый день ждет свою пленницу, которая заходит туда сама, без принуждения, и это наш выбор, который мы сделали и пытаемся жить с ним, бороться, сражаться, уступать… любить.

В два шага я оказываюсь рядом и смотрю на отрешенное лицо Андреа Памер. Она не реагирует на мое присутствие или просто делает вид, что меня не существует. Скорее всего, последнее. Девушка так и не смирилась с тем, что я живу и дышу.

Я бесцеремонно сажусь рядом, и Андреа, точнее ее тень, наконец, удостаивает меня взглядом. Ее дыхание едва слышно. Кожа настолько бледная и прозрачная, что я вижу сеть мелких капилляров на ее щеках. Есть люди, которые не способны полюбить даже кошку, собственных детей и просто тех, кто рядом, а она полюбила… Дино Орсини. Наверное, страшнее выбора представить невозможно. Я никогда не смогу понять до конца, что происходит в головах этих женщин Памер.

Ни слова не говоря, я кладу рядом с ней большой конверт. Дреа вопросительно хмурится, приподнимаясь на локтях. Кожа на высохших ключицах натягивается, и отвожу взгляд, потому что это жуткое зрелище даже для меня. Следы, которые оставляет гнев, не так ужасны, как те, что оставляет любовь.

– Что это? – уставшим, бесцветным голосом, спрашивает Андреа, глядя на конверт.

– Билеты и новые документы, – отвечаю я.

– Куда? – морщинка между бровей становится глубже. Она смотрит на меня, как на идиота.

– В Болгарию.

Дреа вздрагивает и садится, берет конверт. Заглядывает внутрь, и впервые за много месяцев выглядит неравнодушным высыхающим манекеном, в ее глазах появляется горячечное выражение, впалые щеки окрашивает румянец.

– Что там? В Болгарии? – ее голос дрожит, но я уже вижу, что принял верное решение.

– То, без, чего ты не можешь жить.

Ты уже умирал. Придешь за мной, когда настанет мое время?

Может быть, однажды мы сочтемся.

Теперь мы в расчете, Дино Орсини.

Андреа

Я стою на берегу, повернувшись к морю, прикрывая ладонью глаза, полуослепшие от яркого света. Ветер дует мне в лицо, путаясь в волосах, и вдыхаю полной грудью целебный соленый вздоху. Я смотрю на горизонт, туда, где небо и море становятся одним целым, и не могу оторвать взгляда от этой обыденной картины. Обман зрения. Это же невозможно – небо и морская гладь, но моя жизнь доказала обратное – ничего невозможного нет.

Сильный порыв ветра, и я ненадолго теряю равновесие. Мой вес возвращается очень медленно, но я чувствую себя гораздо лучше. Под ногами горячая мелкая галька вперемешку с острыми осколками ракушек. Мне нравится ходить по земле босыми ногами, и небольшие царапины, которые остаются на ступнях являются доказательствами того, что я жива… потому что иногда… я не верю.

Однажды, один человек сказал мне: «Любовь и есть самый большой обман и самая жуткая боль, которые могут случиться с человеком. А еще это риск, всегда риск. »

Теперь я знаю, что он ошибался. Любовь – это стихия, способная сочетать несовместимое, как море и небо, на которые я смотрю сейчас, не различая между ними границы. Любовь – это воздух, которым я дышу, это ветер, который запутался в моих волосах, и это рука маленькой девочки, которая тянет меня с настойчивой силой назад.

– Подожди, Оливия, еще немного, – со смехом говорю я, но проказница дергает меня снова.

Я оборачиваюсь, и утопаю в бездонных мистических лабиринтах черных глаз, которые поглотили меня несколько лет назад, когда я сама еще была маленькой девочкой, впервые, ощутившей почти сверхъестественное чувство парения, высоты и осознания, что этот человек навсегда изменит мою жизнь.

– Снова мечтаешь? – спрашивает он, и я дотрагиваюсь руками до его лица, разглаживая пальцами усталые морщинки. Он наклоняется и целует мои соленые губы, а я не закрываю глаз, чтобы увидеть, как темные искры вспыхивают в непостижимой глубине.

Я никого не любил сильнее. В тот момент, когда он говорил мне это, я меньше всего была готова поверить ему. Я сейчас знаю, что в главном он никогда меня не обманывал.

Мы идем вдоль берега, держа за руки Оливию, которая прыгает между нами, как маленькая стрекоза. Теплые морские волны лижут ступни ног. Соленые капли летят мне в лицо – это Оливия, набирая полные ладошки воды и брызгает в нас. И только бескрайнее небо над нами – высокое, синее, бесконечное, и если бы оно было против, то не светило бы нам так ярко каждый новый день солнечными лучами, а я не чувствовала бы себя настолько живой, что иногда становится страшно.

Дино

Его зовут Марио, по документам Миро Санчес и ему предстоит стать тридцать шестым Призраком. Я предоставлю ему выбор. Шприц или ствол. Чаще всего, они выбирают шприц, на что-то надеясь. Но выбор неверный… хотя мне нравится их долгая и болезненная агония.

Я не судья. Я палач. И у меня нет ни капли сострадания. Ни грамма неуверенности. Ни единого сомнения в том, что я делаю. Когда-нибудь, настанет и мой час. И все они придут, чтобы посмотреть мне в глаза, пока я буду делать свой выбор…

***

«New York Times»:

Самое массовое убийство в США за последние годы

«Американец, сирийского происхождения, тридцати трехлетний Абрам Яш совершил нападение на клуб «Ларго», закрытый на частное обслуживание. Известно, что он проник внутрь, где происходило корпоративное мероприятие, по специальному приглашению, но, по каким-то причинам, не был на входе проверен на наличие оружия. В итоге, в самый разгар вечера, Абрам активировал взрывное устройство, которое принес на себе. Взрыв унес жизни пятидесяти семи человек, чьи имена пока засекречены в интересах следствия.

За расследованием этой трагедии следит Национальный совет США по безопасности.»

***

«New York Times:

«Крушение частного лайнера на побережье Красного моря. Известно, что число погибших достигло шестнадцати человек и еще восемь числятся пропавшими без вести. Все подробности пока засекречены, ведется расследование…»

Конец.

В оформлении обложки использована фотография автора Dmitry Bakulov с сайта https://www.shutterstock.com