Глава 14

«Если бы кто-то мне сейчас крикнул: «Обернись, он сзади! У него пистолет!» – я бы только устало пробормотал в ответ: «В очередь».»

Джеффри Линдсей. «Декстер.»

Андреа

– Видите меня, мисс Памер? – обращается ко мне незнакомый мужской голос. Я моргаю, пытаясь прогнать пелену с глаз. Лицо кажется расплывчатым, но я все равно киваю в знак согласия. С опаской пытаюсь пошевелиться, и замираю в ожидании болезненных спазмов, но ничего не чувствую. Тело кажется тяжелым, чужим, ватным, но боли нет. Физической боли нет. Я смотрю в внимательные серые глаза мужчины, и теперь вижу его намного лучше. Судя по белому халату, передо мной доктор, а белые стены и специфических запах лекарственных препаратов не оставляют сомнений в том, что я в больнице. И я жива… Однако, вместо облегчения, испытываю сожаление, даже злость. Я так устала… Верните мне мое бесчувствие, состояние безвремия и темноту сознания. Я не хочу, не хочу возвращаться. Если это была смерть, то я ее не боюсь. Здесь страшнее. Я не смогу, не сумею… Не после того, что видела и слышала.

Как им удалось спасти меня? И зачем? Все бы закончилось, и мне бы не пришлось жить с этим.

Поворачиваю голову, отрешенно глядя на капельницу, из которой прозрачная жидкость поступает в мою вену. Шевелю рукой, удивляясь, куда делась мучительная боль, сжигающая мое тело, пока я еще была жива. Физическая смерть ничто против гибели души.

– Сейчас вы под действием обезболивающих. Мы капаем вам глюкозу и раствор Рингера, чтобы восстановить водно-солевой баланс в организме после сильного обезвоживания и кровопотери. Во время обследования у вас диагностировано сотрясение мозга, но это не смертельно. Через пару дней почувствуете себя, как новенькая. – Бодро улыбается врач, когда я снова смотрю на него. Он сумасшедший? Как новенькая? Я? Закрываю глаза, чувствуя, как горячие слезы подступают к глазам. Глюкоза действует. Я снова могу плакать. Однако, глубина душевных терзаний мне кажется недостаточной, и сознание, по-прежнему, немного уплывает, что говорит о том, что мне, кроме обезболивающего, вклоли немалую дозу успокоительного.

– У вас нет ничего, чтобы стереть память? – скрипучим голосом, спрашиваю я. Взгляд врача становится сочувственным, он печально улыбается, и отрицательно качает головой.

– Можно, тогда снотворное? – делаю еще одну попытку.

– Вы только что отошли от предыдущей дозы. Это опасно для сердечной деятельности.

– У меня нет сердца, доктор.

– Ну что вы. Конечно есть. Это последствия стресса и аварии, в которую вы попали.

– Аварии? – хмурюсь я. – Вы сами-то в это верите? Разве мои травмы похожи на то, что я побывала в аварии? Точнее, только в аварии? – мой язык заплетается, возможно, док не понимает половины из сказанного, но злость, которую я чувствую, придает мне сил. – Разве здесь не должны дежурить полицейские? Меня пытались убить… Я… – голос срывается, и я начинаю задыхаться. Хрипы подходят к горлу. Не могу вдохнуть. Холодный пот струится по спине. Врач быстро надевает на меня кислородную маску.

– Вам повезло, что приступ не случился раньше, пока похитители перевозили вас связанную. Уверен, у них не было ингалятора, – говорит доктор, вводя шприцом прямо в капельницу еще какой-то препарат. – Сейчас будет лучше. Еще немного успокоительного, – говорит он, заметив мой испуганный настороженный взгляд. – Вам нельзя волноваться. Расслабьтесь. Все самое страшное позади. Вы в надежных руках. В безопасности.

Я ничего не понимаю. Он несет какой-то бред. Зажмуриваю глаза и снова открываю. Может, я, все-таки, умерла, и это очередной обман сознания? Везли связанную? Меня? Похитители?

Меня держали в раскаленном бункере, я дрыгалась над полом, подвешенная за запястья, как какой-то кусок мяса на скотобойне. А другой кусок, уже отработанный, валялся там же, и гнил. Но я ничего этого не сказала, вдыхая кислород. Я не хотела жить, но организм боролся за меня. И только сейчас я подумала, что могла сто раз умереть от приступа астмы там, в этом страшном месте.

– Зачем вы спасли меня? Ну зачем? – со слезами спрашиваю я хриплым голосом, когда приступ отступает, и у меня снова получается нормально дышать.

– Боюсь, у меня не было выбора. Я всего лишь доктор. А мне доставили вас в таком состоянии, когда бездействие было бы преступно.

Я не понимаю, не понимаю, что он говорит. Они все вокруг сумасшедшие, все. Я в дурдоме и самая больная из них. Закрываю глаза, совершая ошибку, потому что образы, которые я вижу заставляют мои волосы шевелиться от ужаса. Обрывочные, но такие яркие, режущие по открытому сердцу, без анестезии. Никакое успокоительное и обезболивающее не срабатывает, когда разрывается душа. Свободной рукой я прикасаюсь к груди, пытаясь удержать ноющую боль, но она не проходит, не отпускает.

– Я убью ее сам.

– Удуши ее.

– У меня другие методы.

– Никто не хочет умирать, Андреа. И я тоже… Но это не имеет никакого отношения к нам. Я люблю тебя. Ты должна помнить об этом.

– Когда-нибудь ты убьешь меня. Ты сказала, маленькая провидица. Помнишь, Дреа? Это было в Болгарии. Я никого не любил сильнее. А теперь закрой глаза, девочка.

– Иди к черту!

– Я давно уже там.

Он сделал это. Сделал. Я помню укол шприца, и его взгляд, дикий, чужой. Мне кажется, что он даже улыбался. Жуткая, страшная улыбка. Безжалостная, безумная.

А потом он убил ее. Это я тоже видела, но не так ярко, словно урывками, вспышками. Обрывками видений, словно сквозь сон, в который я то проваливалась, задыхаясь от ужаса и вони, то снова выныривала в жуткую реальность. Я видела, что он делал. Она не шевелилась, не кричала. Ее лицо… Боже…

– Нет, – всхлипываю я, распахивая глаза. – Помогите мне, – отчаянно кричу осипшим голосом.

– Милая, все забудется. Вот увидишь. Чуть позже к тебе зайдет хороший специалист. Она поможет тебе, – мягко поглаживая меня по руке, сказал врач.

– Психолог? Вы, правда, думаете, что мне нужен психолог? Скажите, где я? Что это за место? Почему нет полицейских? Я хочу дать показания! – со злостью требую ответа. Мужчина смотрит на меня встревожено, явно задумавшись, а не вколоть ли мне еще дозу успокоительного.

– Вы в частной клинике Святой Марии, мисс Памер. Не волнуйтесь. Тут лучшие врачи…

– Мне нужен чертов полицейский, – кричу я.

Он только собирается что-то ответить, но замолкает, оборачиваясь на звук открывающейся двери.

Не знаю, как я не умерла от инфаркта миокарда и не зашлась еще в одном приступе астмы, не упала без чувств и не свихнулась окончательно. Мое заторможенное сознание пыталось спасти меня, блокируя реальность, которую я видела.

Это просто продолжение кошмара. Так же не бывает. Люди не убивают людей, и потом спокойно не разгуливают по улицам и больницам, как ни в чем не бывало.

Я впиваюсь когтями в запястье врача, когда он начинает отходить от моей кровати. Мой затуманенный паническим страхом взгляд застывает на лице моего палача. В наброшенном на плечи белом халате, черном свитере и такого же цвета джинсах, мрачный и хладнокровный, он похож на всадника Апокалипсиса, который явился за моей душой.

– Дино, девушка очень нервничает. Думаю, тебе стоит отложить визит, – неуверенно начинает доктор, оглядываясь на мое побелевшее лицо.

– Мне насрать, что ты там думаешь, Билл. Оставь нас, – бесстрастным, убийственно-спокойным голосом, произносит Дино Орсини, неумолимо приближаясь. Я сжимаюсь под его взглядом, чувствуя себя букашкой, которую вот-вот раздавят.

– Пожалуйста, не уходите, – отчаянно шиплю я, хватаясь за руку доктора. – Это он пытался меня убить. Он сумасшедший. Не оставляйте меня с ним.

– Мисс Памер, вам ничего не угрожает. Заверяю вас, – тихо обращается ко мне этот трус, и, освобождаясь от моего захвата, уходит.

Заверяет он! Да что они знают о том, что мне пришлось пережить! Оцепенев от ужаса, я, не моргая, смотрю, как Орсини берет стул и пододвигает его к моей кровати, а потом садится, не отводя непроницаемого взгляда черных дьявольских глаз. Почему я никогда не задумывалась над тем, что в этих безднах живет безумие? Что он собирается делать? Почему его впустили? Почему не бросили за решетку или в психушку?

– Если бы я хотел тебя убить, то ты бы была сейчас мертва, Дреа, – произносит он. Его голос… Кожа покрывается мурашками, в горле встает ком. Я никогда больше не смогу слушать его, не вспоминая то, что он говорил мне перед тем, как сделать укол. Кусаю губы, чтобы не закричать. Никогда не думала, что смогу бояться человека больше смерти.

– Снотворное. В шприце было снотворное, – немного охрипшим голосом, произносит Орсини. Я смотрю на него и не верю, что когда-то считала его красивым. Эта красота ядовитая, демоническая, данная ему для усыпления бдительности потенциальных жертв. Я поддалась безумию, полюбив сумасшедшего, убийцу, маньяка. Чудовище. Я расплатилась сполна, мне казалось. Но он еще не наигрался.

– Перестань трястись! – жестко бросает он, накрывая мою руку своей, и я шарахаюсь, как от удара. Хочу кричать, но с губ срывается только сиплый хрип. – Услышь меня, Дреа. Я ничего тебе не сделаю. Я вколол тебе снотворное. Слышишь? Все, что я говорил, было для ушей Эмилии. Она должна была поверить, иначе она начала бы палить, и мы оба остались бы там, вместе с разлагающимся Такаши.

– Ты знаешь, как его зовут, – удалось выдавить мне. И мой собственный голос тоже показался мне чужим, надтреснутым. Безжизненным. Так я себя и ощущаю. Опустошенной, выпотрошенной, мертвой. – Скажи, это она его убила?

Дино молчит, прищурив глаза, глядя на меня долгим, задумчивым взглядом. Он больше не пытается ко мне прикоснуться. По выражению его лица ничего нельзя прочитать. И мое сердце сжимается и изнывает от боли, в ожидании ответа.

– Такаши заслужил свою смерть, – наконец произносит Дино, глухим, ровным голосом.

– Ты убил его. Ты. Я знала, – выкрикнула я, чувствуя, как ледяной озноб охватывает все тело. – И ее тоже. Я видела. У нее не было лица. Не было лица…

Я закрываю лицо дрожащими ладонями, вырывая трубки из вен, успевая заметить смесь недоумения и смятения в глазах Орсини. Он был уверен, что снотворное подействовало быстро, что я спала. Но, когда прорыдавшись, я снова на него посмотрела, Дино уже полностью владел собой. Ни малейшей тени сожаления или чувства вины. Он не будет оправдываться, потому что считает, что поступил правильно. Это не было сделано в порыве ярости или в состоянии аффекта. Хладнокровное убийство. Не первое…

Дино отвел взгляд в сторону, повернув голову к окну, и я видела только его профиль с напряженными скулами. Все-таки, он нервничал, судя по ходящему вверх-вниз кадыку и гулящими желваками. Но не потому, что убил этих людей. Нет. Он не хотел, чтобы я узнала.

Звенящая тишина была невыносима, она сводила с ума. Я смотрела на идеальный профиль сумасшедшего маньяка, и не знала, как сделать так, чтобы он ушел. Навсегда ушел из моей жизни.

То, что в шприце было снотворное, ничего не меняет. Я теперь знаю истинное лицо Дино Орсини, и оно вовсе не так красиво, как кажется на первый взгляд. Его чары пали, когда я взглянула в глаза маньяка, способного творить безумные вещи, сдирать кожу с живого человека, при этом ласково комментируя каждое свое действие тем же бархатистым, глубоким голосом, которым спрашивал меня: «Ты больше не любишь меня, Дреа?» Если бы я знала кто ты, то застрелилась бы на могиле Мика Купера, еще до того, как мы встретились.

Я вздрагиваю, когда он, внезапно, начинает говорить, облизав пересохшие губы, не глядя на меня, словно это для него слишком мучительно. В последствии мне будет казаться, что Дино разговаривает сам с собой, забыв обо мне, своем единственном слушателе, но это ощущение обманчиво. Я понимаю, что никто и никогда не сказал бы такого вслух другому человеку, если бы не любил…

– Мою мать звали Аня. Анна Орсини по мужу. Анна Григорьева в девичестве. Ей было двадцать три года, когда она познакомилась с отцом. Небольшой городок в центральной России, где прошло мое детство, запомнился мне узкими улочками с разбитыми дорогами и старыми трамваями. Но я бы отдал все свои миллионы, чтобы вернуться туда. На час, на минуты… Эти мгновения, как кадры из несуществующей жизни. Я проигрываю их, когда теряю силы, почву под ногами…

Дино

Это не было исповедью кающегося грешника, я не искал сострадания или жалости, не пытался оправдать себя страшными, местами омерзительными и грязными воспоминаниями, через которые пришлось пройти снова, пока я говорил. О таком принято молчать и стараться спрятать прошлое на пыльный чердак, замуровав его бетонными стенами, чтобы никто и никогда не заглянул, не увидел, не открыл эту коробку со змеями. Но я нуждался… нет, я хотел. Я хотел, чтобы Андреа знала, единственная во всем мире, знала все. Я говорил ей правду. Впервые в жизни, не обманывая даже самого себя, не приукрашивая, не нагнетая, не пытаясь очернить злодеев и обелить себя. Я предстал перед ней таким, какой есть, чтобы она понимала мотивы моих поступков, глубину моих чувств к ней. Я не клялся, что буду любить ее вечно, не обещал стать другим, мы оба понимали, что, закончив говорить, я встану и уйду, чтобы никогда не вернуться и позволить ей прожить ту жизнь, которой она достойна. Я не хотел, чтобы темная сторона моего прошлого коснулась ее, но так не бывает. Нельзя быть одновременно несколькими личностями. Нельзя грязными руками прикоснуться к свету и не запятнать его. Она чуть не умерла по моей вине и заслужила знать, кто несет ответственность за ее разбитую жизнь. Это я. Я один.

Теперь она палач и ей решать. Если бы я мог, то дал бы ей в руки свой набор, чтобы она предоставила мне выбор. Я всегда знал, что он однажды настанет. Часы снова на моей руке. Ей бы даже делать ничего не пришлось.

Но я не способен сделать из нее убийцу. Она не сможет. Ее душа устроена иначе.

Секунды переходили в минуты и сменялись часами. Мой голос охрип, но я должен был закончить. Она молчала, не пыталась перебить, не задавала вопросы, потому что я отвечал на все, и с каждым новым словом не оставалось ни одного Призрака из моего прошлого, который бы я не вытащил на свет. Было ли мне больно? Стыдно? Испытывал ли я муки совести или привычную злость?

Нет. Это было облегчение. Всеобъемлющее облегчение, которого я не чувствовал, даже когда убирал Призраков, одного за другим. Все мои миссии внезапно показались такими бессмысленными на фоне страха остаться безумным маньяком в ее глазах. И я внезапно подумал, что, возможно, я убивал не с целью мести, и моя роль палача была, своего рода, защитой, я стирал свою память уничтожая всех, кто знал о том, что сделала со мной жизнь. Я никогда не обнажал душу перед другим человеком. Да и не было в моей жизни человека. Она первая. Настоящая. Я не видел ее лица, и не смог бы продолжить, если бы хоть раз взглянул.

И только одна тайна осталась не высказанной. Для нее это будет самым страшным потрясением, большим, чем выслушать исповедь о моей жизни с момента убийства родителей, о борделе Штефана Зальцбурга, о Лайтвуде, об Изиде и ее серых кардиналах, способными управлять мировой экономикой, о своих женщинах, которые умерли из-за того, что я прикоснулся к ним, о дочери, которую не найдет ни одна живая душа в этом мире, о моих кровавых расправах над ублюдками, которые ловят кайф, измываясь над беззащитными подростками, о сумасшедшей женщине, которая шла по моим следам восемь лет, разглядев во мне черты избранности. Я не смог ей сказать только о Джейсоне, который не был убит ее сестрой два года назад, о живой и здоровой Марии Александре Памер, в чьей могиле лежит женщина, которую убил я за то, что она знала кое-какие секреты, и в тот момент казалась мне неуместной.

Об этом за меня расскажет сама Саша, когда я уйду. Она здесь, за дверью, ждет, когда я позволю ей войти.

Я давно разучился испытывать страх, потерял восприимчивость к нему, как к единственной слабости, которая могла бы позволить мне совершить ошибку в кульминационный момент. Я жил четко, по планам и правилам, не позволяя себе жалости и сострадания, не думая о других. Я научился не чувствовать, и гордился своей непробиваемостью, своей силой… Эмилия в чем-то была права. Я споткнулся на своей самоуверенности. Я должен был осознавать, что не бывает неуязвимых людей. Только покойники ничего не боятся, а у живых найдутся слабые места. Я верил, что их у меня нет. Спрятав дочь, я убедил себя, что теперь абсолютно бесстрашен, несокрушим. Я хотел быть не убийцей, а Победителем, и почти стал им. Пока одна юная девушка не показала мне мое истинное лицо, но прежде узнал, что даже в засохшей пустыне есть место цветущим оазисам. Она была моим оазисом – мгновенным, как мираж, прекрасным, как мечта. Так мало времени нам выпало, так мало…

Когда словесный поток иссяк, я поднялся и ушел, так ни разу и не взглянув на Андреа. Она научила меня не только любви, но и страху. Теперь мне есть, что терять. Я хочу сохранить себе хотя бы иллюзию того, что Дреа не будет ненавидеть меня до конца своей жизни.

Выходя в коридор, я дал знак своим людям, впустить Мари Памер в палату. Дреа должна знать, что она не одна, это позволит ей выжить и справиться. Это позволит ей прожить ту жизнь, которую я желал для нее.

Но без меня.

Я спустился с парадного крыльца одного из отделений частной клиники. И закурил возле своего Ламборджини. Скинул халат прямо в лужи на тротуарной плитке. С самого утра хлещет холодный дождь. Я поднимаю голову вверх, подставляя лицо ледяным струям. И, все-таки, мир незакономерен. Вчера было солнце, а я был готов умереть. Сегодня льет дождь, а мне так хочется жить. Сигарета давно потухла, а я промок насквозь. Мне нужно вернуть свою трезвость, нужно вспомнить о своих целях. Стряхиваю рукой воду с лица, открываю машину и сажусь внутрь.

Выезжая за территорию частных владений, резко торможу, вместо автомобилей сопровождения, заметив люксовый автомобиль Марка. Выхожу на мокрый асфальт, и Марк делает то же самое. Какое-то время мы сближаемся, глядя друг на друга. Доминник выглядит спокойным и расслабленным. Судя по всему, он еще не в курсе про Джейсона, но ему и не нужно знать.

– Что ты здесь делаешь, Доминник? – спрашиваю я, когда между нами остается пара шагов.

– Приехал к брату, – отвечает Марк, и его губы нервно дергаются.

– Его там нет. Тебе лучше уехать, – холодно произношу я.

– Я знаю, – мрачно кивает Марк. Прищурившись, я снова стираю с лица дождевые капли ладонью, которые заливают глаза.

Я пропускаю момент, когда Марк Доминник вытаскивает из-под пиджака пистолет и направляет на меня.

Да, что за херь! Опять?

– Послушай, ты все неправильно понял, Марк. Дай мне объяснить, – говорю я, поднимая вверх руки, показывая, что я безоружен и готов к переговорам. Доминник мрачно ухмыляется.

– Ничего нового ты мне не расскажешь, Дино. Сучка играла в свою игру. Ты должен был быть следующим после Джейса. Ты правда думаешь, что она бы сама справилась? Это просто баба, которая на тебе помешалась. Тупая дура, они ни на что не годны – бесполезные, вероломные шлюхи. Не пытайся выглядеть таким удивленным. Я бы мог поделиться с тобой, Дино, но не хочу. Так уж вышло, что я в курсе твоих настроений в отношении нашей компании. И я их не поддерживаю. Представь себе! Бывает же? Кто-то не согласен с Дино Орсини. Мой брат был психопатом, но ты хоть и хуже в сто раз, но здравого смысла никогда не был лишен. Ты веришь, что сможешь убить всех? Вот всех-всех? Остановить Изиду?

– Нет. Я не собирался останавливать Изиду, Марк. У тебя неверная информация, – спокойно возражаю я. Наверное, дождливая погода все же в тему. Марк не сумасшедший и заговорить ему зубы не удастся.

– Да мне похер, что ты сейчас скажешь. Я не слушать сюда пришел, – насмешливо бросает Марк. Подходит вплотную и дуло упирается мне прямо в грудь. При таком ракурсе у меня нет шансов. Затаиваю дыхание, не отводя взгляд, и не испытывая ничего, кроме неприятного ощущения мокрой одежды на теле. – Я слышал, что ты любишь давать людям выбор, – еще одна кривая улыбка искажает правильные черты Марка Доминника. – Так вот, я решил, что ты его не достоин. Прости, Орсини, но я выбрал за тебя. Чтобы наверняка, одним выстрелом. Страшно тебе?

– А тебе, Марк? – хрипло спрашиваю я, холодно глядя в насмехающиеся глаза.

Когда раздается выстрел, я по инерции закрываю глаза, и не сразу понимаю, что стреляют не в меня, и почему я до сих пор стою и могу дышать и думать. Конечно, я знаю, что выстрел даже в сердце не убьет мгновенно, и мозг несколько секунд еще будет работать, но я априори мертвым себя не чувствую. Открыв глаза, я вижу, как Марк держится за плечо рукой с зажатым пистолетом. Стреляли со стороны ограждения. Кто-то из охраны понял, что происходит. Я бросаюсь вперед, чтобы воспользоваться заминкой и вырвать пистолет у Доминника, но сукин сын оказывается быстрее.

На этот раз выстрелы звучат синхронно.

И один из них достается мне. Я понимаю это не по вспышке боли. А по тому, как подкашиваются ноги, и я падаю, не в силах контролировать собственное тело. Я смотрю сквозь струи воды вперед, замечая совсем рядом рухнувшее тело Марка с отверстием во лбу.

И, все-таки, он успел, гаденыш.

Не оставил мне выбора.

Нельзя недооценивать людей. Это мой второй урок. А жизнь редко дает прожить дольше первого. Я везунчик, но всему в этом мире есть предел.

Это так… так, как я хотел вчера. К черту выбор.

Я лежу на спине и надо мной серое небо, дождь омывает мое лицо, пока легкие сражаются за каждый новый глоток кислорода. Я улыбаюсь неизвестному Богу с долей иронии. Плачь обо мне.

И ни одного Призрака в бесконечной вышине. Ни один не пришел, чтобы посмотреть мне в глаза. Жалкие трусы.

Чернеющий лабиринт сжимается, но там, в самом конце, я вижу вспышку и что-то еще, сердце замирает, взрываясь болью… что-то еще… кто-то… Их двое. Мужчина и женщина. Слезы смешиваются с дождем. Чернеющее небо все ближе.

Это так… так, как я хотел с тех пор, как…

Мысли рассыпаются, растворяясь в теплом потоке, и моя душа засыпает.

Плачь обо мне, небо. Плачь…

Андреа

Все произошло так быстро, внезапно… Я только что лежала, глядя, как потолку гуляют тени и слушала, как в окно стучит дождь, в очередной раз чувствуя себя растерзанной на части, разбитой на обломки, разрушенной до основания, опустошенной до дна. Я даже думать не могла. В ушах все еще звучал его голос.

«Мне всегда казалось забавным, когда люди говорят: вот этот человек сильный, он не сломался, он выдержал… Что включает в себя понятие силы? Я не был сильным. Ни одного дня в своей жизни. Меня этому не учили. Я просто забыл, что такое страх. Страх стал моей жизнью, и я поглотил его, заменив на ярость.

Я знаю, что такое боль, отчаянье, я знаю, какова на вкус кровь твоего врага, когда ты пытаешься рвать его зубами и получаешь за сопротивление град ударов. Я помню запах паленой плоти, и гнилостное дыхание озверевших клиентов в борделе, в котором меня содержали целый год на тяжелейших наркотиках. И в моменты, когда урывками, мгновеньями, разум возвращался, я осознавал, что происходит, я не пытался быть сильным, не стремился выдержать и не сломаться. Я просто перестал бояться смерти, физической боли, насилия. Во мне не осталось страха в какой-то момент, но, наверное, взамен мне пришлось отдать часть своей души и совести. Не сила дает нам уверенность в своей неуязвимости, не обилие связей и миллионов на счете, а отсутствие слабостей и ясное понимание конечной цели.»

Я понимала, понимала все, что он хотел мне сказать, и я знаю – он не остановится. И никогда не вернется, потому что не хочет, чтобы я была частью войны, которую он ведет… с самим собой.

Мне не хотелось плакать, я не жалела его, нет. Он убил стольких людей. Мужчин и женщин, не испытывая ни грамма сожаления. И даже если они были сволочами, никто не давал ему такого права. Но это не значит, что я не понимаю мотивы, которые им двигают. Его единственный способ выживать – это его война.

Мой единственный способ выжить – забыть о том, что я когда-то знала его.

Но беда и трагедия в том, что его война никогда не будет выиграна, а я… я никогда не забуду.

Все произошло так быстро…

И мне даже почудилось, что Бог услышал мои молитвы и я умерла. На доли секунды я поверила, что пропустила собственную смерть, когда над моей кроватью возникло лицо Мари.

Если бы оно было таким, как я его запомнила, я бы и дальше верила в загробную жизнь. Но Мария изменилась. Выглядела старше и казалась такой… живой. Потеряв дар речи, я просто смотрела на нее, не в силах выдавить хоть слово, даже поднять руку, чтобы прикоснуться и проверить насколько она реальна.

– Дреа, прости меня, – прошептала Мари. Ее голос. Она.

Резко сажусь, хлопая глазами, сердце рвется из груди, все еще не веря, что сестра не мираж. Она сжимает мою ладонь, подносит к губам и целует.

– Ты позволишь мне объяснить? – спрашивает Мари, я замираю, понимая, что не готова к еще одной исповеди. Я слишком потрясена и морально раздавлена, чтобы понять хоть слово из того, что она расскажет.

– Не могу поверить, – срывается с моих губ. Я отрицательно качаю головой и вижу, как в глазах сестры собираются слезы.

Я помню, как плакала на ее похоронах.

И мама покончила с собой в годовщину ее смерти. Мы все сломались, я винила себя каждую минуту своей жизни после, что не сделала достаточно, чтобы спасти ее.

А она жива. И была жива все это время. Чувствую, как каменеет мое лицо, как горит сердце. Резко выдергиваю руку, гнев придает мне сил.

– Не представляю, как ты сможешь объяснить, Мари, – ледяным голосом, говорю я.

– Он не оставил мне выбора. Я не могла вернуться. Послушай…

– Нет. Нет. – Отчаянно мотаю головой, отодвигаясь подальше от Марии. – Есть миллионы способов дать знать своим близким, что ты жива. Я не поверю. Никогда не поверю…

– Эта клиника – моя тюрьма, Андреа. Он…

– Господи, он тоже жив? Джейсон Доминник тоже жив? – я срываюсь на крик, чувствуя, как меня начинает мелко трясти, и кислород снова плохо поступает в легкие. Я попытке вдохнуть воздух, хватаюсь за грудь. Перепуганное бледное лицо Марии расплывается перед глазами. В палату вбегает доктор, тот самый, который был рядом, когда я очнулась. Он не представился, но Дино назвал его Билл.

И снова на мне маска, и я дышу и живу. Глубоко вдыхаю, но на этот раз приступ длится дольше. Два подряд – такого раньше не было.

Когда меня отпускает, я рассеянно благодарю Билла. Ему поступает сигнал на мобильный, и он меняется в лице.

– Что за чертовщина сегодня творится?

– Что случилось? – спрашивает Мари.

– Стрельба у ворот. Орсини и Марк Доминник. Один уже в реанимации, второму ничего не поможет.

– Кто? – я вскочила с кровати, но тут же рухнула вниз, как подкошенная. Мари не успела меня поймать.

– Мэри, позаботься о ней. Я пришлю медсестру сейчас. Мне нужно бежать, – обращается к моей сестре доктор, словно я недееспособна. Бессердечная скотина.

– Кто, Билл, скажи мне! – хрипло спрашиваю я. Он оборачивается, и я вижу в его глазах сочувствие. Позвольте вашей сестре помочь вам.

– Дино, мисс Памер. Но вы ничем ему сейчас не поможете.

И он быстро уходит, оглушительно хлопнув дверью. Следом за ним вбегает сестра. Вместе с Мари они укладывают меня, бьющуюся в истерике, пытающуюся вырваться и слезть с кровати. И снова уколы, капельницы. Мое сознание уплывает в туман. Но я возвращаюсь, не находя себе покоя даже там, куда так стремилась совсем недавно. Блаженное беспамятство теперь, как тюрьма, из которой я рвалась, билась об ватные стены, как раненая птица и мне удалось победить медикаментозный сон. Выныривая на поверхность, я схватилась за руку сестры, как за спасательный круг. Мне даже говорить ничего не пришлось. Она все поняла по моим глазам.

– Только что закончилась операция. Прогноз не очень, Дреа.

– Отведи меня, – произношу я, немного растягивая буквы, стены палаты все еще кружатся вокруг меня.

– Нельзя. Он в реанимации.

– Отведи меня! – рычу я. – Ты мне должна. Отведи.

Мари застыла, какое-то время в потрясении и растерянности разглядывая мое лицо. Она вызвала Билла снова, и после недолгой перепалки, они все-таки уступили моему требованию.

Меня отвезли на каталке, несколько этажей на лифте. Бесконечный коридор, который все длился и длился.

В палату реанимации я вошла на своих ногах. Я попросила всех выйти. Не могла при них… Даже просто смотреть. Это между нами.

Дино Орсини не выглядел умирающим, если бы не капельницы, пищащая аппаратура вокруг и трубки, торчавшие из вен, я бы подумала, что меня разыграли. Или я до сих пор под действием лекарств. Он был закрыт простыней до груди, и я видела только смуглые руки, в которые вонзались иглы. Я подошла и нерешительно встала над ним, наблюдая как нервно опадает его грудь. Дыхание тоже было странным, свистящим. Но лицо казалось совершенно расслабленным, словно он только что заснул.

Никому не пожелаю, даже злейшему врагу, того, что испытала я в тот момент. Внутри меня происходила настоящая битва сердца с разумом.

Я любила его.

Даже зная о всех преступлениях, любила. И еще сильнее, потому что он нуждался в моей любви больше, чем кто-либо. И сейчас я забываю о шлейфе смертей, который тянется за этим мужчиной. Я знаю его другим.

«– Тогда зачем ты связываешься с такими женщинами?

– Потому что такие, как ты, не хотят иметь со мной ничего общего. И в моем окружении нет другой Андреа Памер. А еще я люблю тебя. Теперь достаточно?

– На самом деле ты не ответил ни на один вопрос, Дино.

– Я сказал главное.»

Он сказал главное….

– Не любишь ты болтать, Дино. Но я, все-таки, заставила тебя говорить несколько часов подряд, – шепотом бормочу я, глядя на его длинные черные ресницы.

Мои пальцы замерли в миллиметре от его головы, и коснулись жестких темных волос. И, осмелев, я запустила их глубже.

– Я не знаю, что сказать, – продолжаю свой монолог под аккомпанемент пищащих приборов. – Что говорят в таких случаях? Все слова бессмысленны, как выяснилось. И ты был прав. Нужно говорить главное. Я тоже люблю тебя, Дино. И я не хочу, чтобы ты умирал. Не так, не у меня на глазах. Не сегодня. Пожалуйста.

Я почти ничего не вижу, погруженная в себя. В свою боль, в свое сопротивление доводам разума, который кричал, что я безумная, дура, и мазохистка. Он открывает глаза внезапно, распахивает широко, глядя на меня совершенно ясным осознанным взглядом, словно все это время просто лежал с закрытыми глазами.

– Я видел их… – едва слышно срывается с его губ, он сглатывает, и я слышу этот ужасный звук у него в груди. И дыхание становится еще более жестким. Я протягиваю ему маску, которая лежит рядом, но он качает головой, отказываясь.

– Я видел, Дреа, – повторяет он.

– Кого? Своих призраков? – мои пальцы накрывают его руку.

– Нет… Родителей, – прошептал он хрипло. В темных глазах святилась нежность. Я заплакала, потому что никогда не видела его таким… Безмятежным, спокойным.

– Не плачь, Андреа. Только не ты. Никогда не хотел, чтобы ты плакала. Тебе так идет твоя улыбка, – уголки пересохших губ дернулись. И на мгновение появилась его неуверенная улыбка и тут же погасла, забрав у него последние силы. Рука под моими пальцами напряглась и расслабилась. Экран запищал, показывая длинную прямую линию… Я в ужасе смотрела на монитор, понимая, что это значит.

Дино ушел… Он просил не плакать. Но я рыдала, сидя на полу в больничном коридоре. Меня вытолкали, когда начались реанимационные действия. Я рыдала отчаянно и в голос, точно зная – они не заведут сердце, которое слишком устало жить.

Только потом, после похорон я узнала…

Дино Нонберто Орсини было 24 года. Он был старше меня всего на пять лет, но и десяти моих жизней не хватило бы, чтобы понять его до конца. Он рассказал мне свою историю, а Мари позже заполнила пробелы, которых я не знала, про нее, про Джейсона, про фиктивную смерть и Изабеллу Прайс, которую похоронили в могиле Мари, а мы больше года оплакивали ее – чужую женщину, носили цветы. У меня была полная картина событий, но я все равно чувствовала, что так и не приблизилась к разгадке Дино Орсини. Когда-нибудь, возможно, я сумею забыть, мое сердце успокоится, и, оглядываясь назад, я взгляну на случившиеся другими, трезвыми глазами. Но сейчас я точно знаю одно – что бы не случилось со мной, какой бы дерьмовой мне не казалось жизнь – его была хуже, но он жил. А как… Не мне судить.

Он любил меня, а я его, и это все, что мне стоит знать и помнить.

Чтобы не сойти с ума…

От автора:

Дорогие мои, я бы оставил так. Логичный конец. Сестры Памер свободны и воссоединились. Злодеи погибли. Все было бы верно с позиции морали, логики и даже справедливости. Добро должно побеждать зло, в итоге. Меня бы опять обругали садистом, но я бы забил, конечно.

Но для тех, кто любит сказки и фантастические повороты (хотя их и так тут было с лихвой), кто верит, что злодеи способны исправиться и начать новую жизнь, я написал эпилог. Почему бы и нет? Это же всего лишь роман.)