Баат (Бонусная глава)

Когда замок погружался в ночную тишину, а отголоски дня затихали, Баат часто уходил в самую высокую башню — ту, что он называл своей «смотровой». Здесь не было ни роскоши, ни беспорядка, царившего в его личных покоях. Только голый камень, открытое небо и ветер, гуляющий в проёмах вместо стёкол.

Именно здесь с него спадала маска.

Он стоял у края, опираясь руками о холодный парапет, его могучие крылья были слегка расправлены, ловя потоки воздуха. В лунном свете его лицо, обычно искажённое ухмылкой или нарочитым возмущением, было спокойным и невероятно старым. В глазах, где при свете дня плясали озорные золотые искры, теперь лежала тяжесть прожитых веков — мудрость, выкованная из потерь, предательств и горьких уроков.

Все его шутки, вся клоунада с розовым дымом, ворчание по поводу еды и нарочитая грубость — всё это был щит. Щит, за которым скрывалось существо, видевшее, как рушатся империи и как герои, с которыми он сражался плечом к плечу, превращаются в тиранов. Драконы жили долго, и их память была и благословением, и проклятием.

Он помнил Ардус до Разлома. Помнил запах тех лесов, цвет тех небес. Помнил боль утраты, когда мир раскололся. И помнил унизительный Договор, который его сородичи были вынуждены подписать, сковав свою природу ради хрупкого мира. Он выбрал роль шута и служаки не потому, что был глуп или труслив. А потому, что это давало ему свободу. Свободу наблюдать, пока другие играли в свои игры. Свободу действовать в тени, пока все были отвлечены его представлением.

Его «полезные мелочи» и безумные планы были не просто чудачеством. Каждая дымовая шашка, каждый флакон с зельем был продуман. Баат десятилетиями собирал информацию, налаживал контакты в преступном мире, который часто знает больше, чем короли. Его «импровизации» были результатом молниеносного анализа ситуации, основанного на этом гигантском багаже знаний.

И его решение связать свою судьбу с Зиной… это не было капризом или слепым следованием «истинной» связи. Крылатый, в отличие от Валдиса, почти сразу понял её потенциал. Увидел в ней не слабое звено, а ключ. Новую, неизведанную силу, способную изменить правила игры. И он, как мудрый стратег, сделал на неё ставку. Но по мере того как дракон узнавал истинную — её упрямство, её неожиданную стойкость, её способность шутить в лицо опасности, — ставка превратилась во что-то большее. В уважение. А затем и в ту глубокую, тихую привязанность, которую он никогда и никому не показывал.

Баат смотрел в ночь и думал о Валдисе. О рыцаре, который всю жизнь искал точку опоры в своём кодексе и, в конце концов, нашёл её в их странном братстве. Они были двумя сторонами одной медали — лёд и пламя, дисциплина и интуиция. И вместе они были целыми.

А потом его мысли возвращались к Зине. К этой хрупкой с виду землянке, в которой оказалось столько огня. Она напоминала ему их старый мир — непредсказуемый, живой, полный неожиданностей. Она не боялась его. Не боялась его силы, его прошлого. Она видела за маской настоящего Баата. И принимала.

Их сын… маленький Вальдемар. При виде этого ребёнка в древнем, уставшем сердце что-то таяло. В этом мальчике была кровь его крови, обещание будущего, которое дракон сам давно перестал считать возможным. Он шутил, что ребёнок унаследовал его волосы, но на самом деле видел в нём всё: и свою дикую драконью сущность, и твёрдость Валдиса, и свет Зины.

Снизу донёсся сдавленный кашель Искрика. Баат нахмурился, его слух, острый как у хищника, уловил нотку беспокойства в этом звуке. Он развернулся, и за доли секунды его лицо снова преобразилось. Напряжённая мудрость уступила место знакомой озабоченной гримасе.

— Опять этот малыш наглотался ночного воздуха, — проворчал он себе под нос, уже направляясь к лестнице. — Надо проверить.

Крылатый спускался, и с каждым шагом маска шутника и ворчуна возвращалась на место, скрывая древнего дракона, мудреца и стратега. Но теперь те, кому он доверял, знали, что скрывается за ней. И для Баата этого было достаточно. В его мире, полном опасностей и интриг, иметь даже двух таких людей — уже было неслыханной роскошью.

И ради защиты этого нового, хрупкого счастья дракон был готов снова стать тем, кем должен был быть — и шутом, и воином, и мудрецом. Всем сразу. Потому что это и была его истинная суть.