2

Может, он написал «жена», когда познакомился с той «первой» девицей. И тупо трахнул её прямо в каморке за баром, поспешно сунув бармену требуемую сумму.

Или потом, когда стал таскать не подержанных девиц, а свеженьких секретарш в ближайшую к офису гостиницу, и прощаться так же легко с их прелестями, как и с трудовыми книжками.

Человек — существо простое: если он чего-то не получает в одном месте, то находит в другом.

«Ладно, я всё же мудак» — выдохнул он, ни разу не оправдывая себя за измены.

Это в принципе дерьмово — изменять своей бабе. И от признания факта не становилось легче.

Да, именно в один из тех дней, когда Уманский спускал пар на стороне, безобидное, лёгкое и не внушающее уважения «Лёлька» и сменилось на безапелляционное и вызывающее молчаливое понимание «Жена». Оно означало: даме из гостиничной постели, надо молча собрать вещички и валить, пока он разговаривает с Её Величеством Женой. Пока придумывает тупые и неправдоподобные отмазки, которые, Жену, как ни странно, всегда устраивают.

Какую бы нелепицу, в последнее время умышленно глупую и откровенно выдуманную, он не нёс, жене было всё равно.

«Хорошо», — неизменно отвечала она на любой его бред.

Это равнодушное, безразличное, бесчувственное «хорошо» отравило их жизнь.

И Роман боялся, уже навсегда.

— Что вы такое слушаете? — не выдержал он, когда очередные фортепианные аккорды вырвали его из раздумий.

— Венгерская рапсодия. Лист, — открыла глаза женщина (или всё же девушка? какого-то неопределённого она была возраста, хрен знает, как и обратиться) и посмотрела на него скорее сочувствующе, чем неприязненно. Вытащила из уха один наушник, протянула. — Слышали про китайского пианиста Лан Лан?

— Лан Лан? — поморщился Уманский, но наушник зачем-то взял.

— Мальчик из бедной китайской семьи. Его отец был полицейским и бросил работу, чтобы увезти сына в Пекин и нанять учителя музыки.

— Откуда же тогда они брали деньги, если отец не работал? — удивился Роман.

Тема добывания денег была актуальна как никогда. Чем больше он собирал на объект, тем выше его бонус. Ничего не собрал — ничего и получит. Хотя усадьбу «чудика» Иванова, что отвозил детям в детский дом свои редкие пальчатые лимоны, было жальче денег.

Знакомая с детства мелодия, раздаваясь в ухе, оказывается, была не так уж и плоха. Хотя нет, не быстрая часть. Суетливое бряцание по клавишам Уманского не впечатлило.

— Работать осталась мать, — ответила женщина, дождавшись окончания музыкальной фразы. — И Лист в исполнении Лан Лан, конечно, могуч. Но слышали бы вы Рахманинова.

Она повернулась.

Уманский почувствовал почти физически: остроту её скул, твёрдость её подбородка и неожиданную пухлость губ на резко очерченном, жёстком лице. Желание коснуться его рукой было почти осязаемым, а желание впиться поцелуем в эти равнодушно скривившиеся губы — нестерпимым.

— Наслаждайтесь, — протянула она второй наушник и вложила ему в руку телефон.

— А вы? — растерянно посмотрел Роман на видавший виды аппарат.

— А я пойду покурю. Потом выпью чашечку кофе. И, может, даже съем чего-нибудь ужасно вредного, отвратительно приготовленного и опасного, — переложила на сиденье пальто.

Распустив узел, тряхнула густыми тёмными волосами и неожиданно преобразилась.

Качнув худыми бёдрами, вдруг стала ещё привлекательнее в обтягивающих стройные ноги брюках, бесформенной кофте и облаке духов, что вызвал у Романа неожиданную тесноту даже не в ширинке — в груди.

— Надеетесь, я присмотрю за вашими вещами? — как-то неудачно пошутил он.

— Надеюсь, ты пойдёшь за мной, — легко и почти с вызовом перешла она на «ты». — Ночь нам предстоит долгая. И сомневаюсь, что кому-то нужны мои ношеные тряпки.

И ведь он пошёл.

Шёл за ней, как слепой за поводырём. Как крыс за волшебной дудочкой Нильса.

Курил с ней по очереди одну её тонкую сигарету, хотя в кармане лежали свои.

Пил воняющий половой тряпкой кофе в кружке со сколотым краем.

И всё смотрел, смотрел, и смотрел в её водянистые глаза болотной ведьмы.

Смотрел и не знал, как описать своё состояние. Томление. Слабость. Трепет.

Роман Уманский не хотел знать, как её зовут, откуда она приехала и куда направляется, чем она занимается, какого вероисповедания придерживается — не хотел знать ничего. Он видел эту женщину первый и последний раз в жизни, но словно тосковал по ней с сотворения времён.

Не по этой конкретной женщине, вообще.

По тонким пальцам, держащим сигарету. По словно зацелованным припухшим губам, отпивающим кофе. По изгибу длинной шеи, которая, казалось, переломится, запрокинь её немного больше, так она была тонка, хрупка и невыносимо ранима.

К концу второй чашки он решил: была не была.

К концу второго перекура пошёл узнавать есть ли ещё места в гостинице аэропорта.

И заплатил за единственный, оставшийся свободным, люкс.

Вернулся на лавку, где, кутаясь в пёстрый шарф, словно связанный из остатков пряжи всех цветов, Она снова слушала музыку.

«Чёрт, давно со мной такого не было», — сел Уманский к женщине вполоборота.

И как ни старался смотреть на снег, таявший с ботинок, взгляд тянулся под рыхлую вязку, скрывающую голое плечо.

Отчасти правда, что у мужиков одна извилина, напрямую соединённая с простатой, думал сейчас Уманский. И натянута она как струна. И вибрирует, дёргает в одном и том же месте на любой раздражитель. Разозлился — хочется секса. Расстроился — дайте два! Счастлив — кружите меня полностью, желательно в коленно-локтевой и без разговоров.

— Ты веришь в судьбу? — спросил Роман.

— Я ни во что не верю, — поправила женщина залом на его пальто. — Ни в бога, ни в чёрта, ни в Деда Мороза, ни в знаки, ни в судьбу, ни в гороскопы, ни в справедливость, ни в любовь. И ничего не боюсь потерять. Поэтому ни от чего не отказываюсь. Ни от выпивки, ни от сигарет, ни от вредной еды, ни от мужчин. Мне всё равно сколько у тебя жён, любовниц, детей, денег на банковском счёте и позволяет ли тебе вероисповедание просто взять и сказать: «Давай переспим!», только не смотри на меня так тоскливо.