Глава 24

Приняв душ, я кутаюсь в мягкий отельный халат. Это не ткань. Это облако. Облако с подогревом и запахом лимона и свежего белья.

Внутри всё подрагивает. От остатков адреналина, который гуляет по моим венам, не находя выхода.

Не могу поверить, что кто-то пришёл за Демидом. Прямо в мою квартиру. В мою уютную, съёмную, заставленную икеевскими полками, квартиру.

Хорошо, что мужчина вовремя среагировал и всё решил.

Плохо, что вообще такое происходит.

Выйдя из ванной, я застаю Демида там же, где и оставила. Он на диване, курит.

Только теперь на нём нет одежды. Лишь полотенце, небрежно наброшенное на бёдра и закреплённое каким-то чудом. Он принял душ, пока меня не было.

Я даже думать не хочу, сколько стоит номер, где есть две ванные комнаты! Номер больше мой квартиры. И соседних тоже вместе взятых!

Мой предательский, вечно всё пересчитывающий мозг, тут же начинает выдавать приблизительные расчёты:

«Сутки аренды такой площади в центре = три мои стипендии + две смены в больнице + продажа почки (не своей, чужой, но найти придётся)».

Капли воды застряли в углублениях между кубиками пресса. Они медленно скатываются вниз, по едва заметной линии волос, ведущей под полотенце.

Во рту пересыхает. Горло сжимается. А где-то глубоко внизу, под рёбрами, в самой тёплой и тёмной части живота, происходит короткое, сладкое судорогой сжатие.

Это не бабочки. Целая стая летучих мышей, бешено бьющихся о стенки моего черепа и желудка.

От их крыльев по всему телу разбегаются волны жара и мурашек.

– Здесь безопасно? – я хмурюсь, и в голове щёлкает безумная догадка. – Никто не войдёт?

– Нет, – твёрдо отрезает Демид. – Это безопасное место.

– Но… Почему тогда ты сразу не поехал сюда? Сразу после ранения… А остался у меня.

– А я знал, что ты жадина, бельчонок. Пожалела мне часть кровати?

– Я не об этом спрашиваю. Просто почему ты выбрал остаться в моей квартире, а не в более комфортных условиях? У тебя же явно есть возможности. Ты мог уехать. Но остался.

Самойлов не отвечает. Просто смотрит на меня. Его взгляд становится тяжелее, острее.

Он скалится, но это не улыбка. Это – предупреждение. Оскал волка, которому ты наступил на лапу.

– Не спрашивай то, к чему не готова, – наконец произносит он. – Ответ тебе не понравится.

– Потому что… – я делаю шаг вперёд, сама не зная зачем. – Ты не хочешь отвечать и нагрубишь, чтобы не говорить искренне?

Сердце делает странный, кувыркающийся толчок. Я понимаю, что я права.

У Самойлова не было железобетонных, тактических оснований оставаться у меня.

Даже то, что говорил его помощник – «в больнице убьют», «пока ищут, ты под ударом» – сейчас кажется натянутым. Театром.

Если бы Демид действительно хотел уехать – он бы это сделал. У него есть люди, ресурсы, эти самые «безопасные места».

Он бы уехал. И решил бы свои проблемы без лишнего груза в лице кричащей девчонки в пижаме с лисичками.

Но он не уехал.

Он выбрал остаться со мной.

Внутри взрываются фейерверки из противоречивых, оглушительных чувств.

Тело охватывает жар. Глубокий, разливающийся из самого центра грудины, как тёплая, густая патока.

– Сюда иди, – вместо ответа цедит Самойлов. – Ты дохера лишнего болтаешь.

– Боже, – я ахаю, прижимая пальцы к губам, чтобы скрыть зарождающуюся улыбку. – Демид, а ты… Ты не проверялся?

– Чего, бля?

– Ну, бывают травмы при перестрелках… И память теряется… У тебя амнезии нет? Никаких провалов? Может, ты забыл, что было пару дней назад?

– Нет. Что за хуевые вопросы, бельчонок?

– Я просто проверяю. Если нет провалов в памяти, то ты изначально знал, какая я. Ещё на складе, когда я несла свою ахинею про трусы с пандой, ты должен был понять, что молчу я плохо. И при этом решил дальше быть рядом. Потому что… – я делаю драматическую паузу. – У тебя, очевидно, диагностировано странное влечение к разговорчивым катастрофам в пижамах. Это медицинский факт.

Мужчина усмехается. Он чуть качает головой, не отрицая. Признаёт, что я права.

И от этого осознания внутри меня распускается странное, тёплое, пушистое чувство. Оно не похоже ни на что, что я испытывала раньше.

Это не радость. Не гордость. Это… Значимость. Чувство, что вопреки всей твоей дурости, неряшливости и полному несоответствию каким-либо разумным стандартам, ты кому-то… Нужна.

Я улыбаюсь, уже не скрывая этого. И медленно, очень медленно, делаю шаг к дивану.

Смущение покалывает кожу, когда я усаживаюсь рядом с Демидом.

До этого он всегда был инициатором. Он подходил, брал, прижимал, заставлял. А сейчас… Сейчас первый шаг делаю я.

Волнение бьёт в виски лёгкой, быстрой пульсацией. Меня тянет к Демиду так сильно, что я больше не могу этого отрицать.

Я усаживаюсь поудобнее, поджав под себя ноги, и поворачиваюсь к нему боком.

– Расскажи мне что-нибудь, – прошу я. – Что-то о себе. Три случайных факта.

– Я подобные разговоры не люблю, – отрезает он. – О личном не распространяюсь. И меня бесит, что ты в этот бесформенный халат кутаешься.

Я недовольно поджимаю губы. Не нравится мне этот ответ мужчины. Совсем. Не то чтобы я ждала душевных излияний под гитару, но…

Это же откровенное издевательство!

– Всё, – он усмехается. – Три факта были. Закрыли тему.

– Что?! – я ахаю. – Нет! Это не так работает! Я хочу знать что-то более основательное и важное!

– И кто сказал, что твои хотелки имеют значение?

– Ах. Ты слишком наглый с человеком, который изучает, как резать людей.

Лицо мужчины каменеет. Потом в уголках его глаз собираются крошечные морщинки.

Его губы, которые были сжаты в тонкую, недовольную линию, начинают подрагивать. И Демид громко смеётся.

Он забавляется, а при этом словно одобряет мой ответ. В его взгляде мелькает лёгкая гордость.

А после мужчина резко дёргает меня на себя. Я в мгновение ока оказываюсь сверху на нём.

Полотенце подо мной – единственная тонкая преграда, и я чувствую каждую мышцу, каждый изгиб под собой.

Ладони мужчины тут же обхватывают меня. Держат, не позволяя сбежать. Но я и не хочу.

Жар разливается из того самого места, где наши тела соприкасаются, расходится волнами по всему животу, стучит в висках.

Я сижу, боясь пошевелиться, и смотрю на него широко раскрытыми глазами. Моё дыхание сбито, губы приоткрыты.

– Три вопроса, – внезапно произносит Демид. – Быстро, не растягивая.

– Ладно, – выдыхаю я, лихорадочно соображая. – Первый… Расскажи о своей семье. Чем ты любишь заниматься, о чём никто не знает? И… Что ты планируешь делать дальше? Тебя подстрелили, а потом искали…

Мужчина молчит. Я сижу на нём, замершая в ожидании, и это ожидание – отдельное, мучительное состояние.

Мне так хочется узнать больше. Заглянуть за эту броню из цинизма, силы и грубости.

Это желание – жгучее, ненасытное. Оно смешивается со страхом, что Демид откажется отвечать.

И в этой тишине его ладонь на моём бедре шевелится. Большой палец начинает медленно водить узоры по коже чуть выше колена.

Тепло от его прикосновения покалывает. Как крошечные разряды статического электричества.

Лёгкое возбуждение, тлевшее где-то в глубине с тех пор, как я уселась на него, вспыхивает ярче. Оно становится плотнее, осязаемее.

– Нормальная семья, – наконец произносит Самойлов. – Мать, отец. Я единственный ребёнок в семье. Никаких травм или прочей херни, которую ты хочешь услышать, чтобы пожалеть меня.

– Я не хочу! – вспыхиваю я. – То есть, если нужно было бы… Но мне просто интересно! Интересно, какой ты был! Может, ты в детстве тоже ворон гонял или… Не знаю, коллекционировал марки!

– Из занятий… Бля.

– Что?

Я мгновенно настораживаюсь, замираю. Всё моё внимание снова приковано к его лицу.

Я заглядываю ему в глаза, пытаясь поймать там что-то, что сбежит раньше, чем превратится в слова.

Демид явно не хочет отвечать. И это распаляет мой интерес до белого каления.

– Рыбалку люблю, – морщится мужчина.

– И всё? – я хмурюсь, не в силах скрыть досаду. – И что в этом такого? Рыбалка – это нормально. Мой дед тоже рыбачил. Это же не…Не преступление.

– В этом вся хуйня и заключается. Это – тихо. Скучно. Никакого адреналина. Никакого контроля над ситуацией, кроме тишины и ожидания.

Я ловлю каждое слово. Это не просто факт. Это что-то гораздо большее. Признание.

Демид ненавидит в этом свою слабость, свою потребность в этой тишине. И это… Это чертовски честно.

Настолько честно, что у меня на секунду перехватывает дыхание. Он только что признался не в увлечении, а в своей уязвимости.

– А я никогда на рыбалке не была, – отвечаю я тихо, глядя на него. – Хотела, но… Как-то не складывалось.

– Тебе нельзя. Ты ходячая проблема. Тебя рыба утопит быстрее, чем ты с крючком разберёшься. Ты – запрещённый вид деятельности на природе, бельчонок.

– Эй!

Его пальцы сильнее сжимаются на моём бедре. Волна жара пробегает от точки контакта прямо в низ живота, заставляя всё внутри сладко и болезненно сжаться.

Лёгкое возбуждение, которое тлело, вспыхивает ярче, гуще. Дыхание сбивается.

– А дальше, – тянет Демид, и его палец снова начинает движение. – Дальше мои люди допросят тех, кто в квартиру полез. Уже допрашивают.

– Их поймали? – я облегчённо выдыхаю. – Когда?

– Только что. Узнаем имена тех, кто ко мне лезет. Разберусь. И продолжу свою привычную жизнь.

Его слова повисают в воздухе, чёткие, как приговор. И этот приговор обрушивается на меня не страхом за него, а чем-то другим.

Внутри колет. Острая, тонкая игла разочарования и… Горечи. Всё так быстро закончится.

Его «привычная жизнь». Жизнь, где он решает дела, а не сидит на диване в отеле, терпя дурацкие вопросы о рыбалке.

Я уже успела привыкнуть. К его присутствию. К его грубости, которая стала какой-то своей.

Тишина между нами становится густой, звенящей от всего несказанного. И в эту тишину Демид вкладывает действие.

Мужчина укладывает ладонь на мой затылок. Он притягивает меня к себе, и я не сопротивляюсь.

Наши лица сближаются. Но мужчина не целует. Он дразнит дыханием, щекоча губы.

А тем временем его другая рука скользит под полой моего халата. Ткань шелестит, подчиняясь его движению.

По коже от точки прикосновения во все стороны бегут мурашки, быстрые, острые.

Демид не трогает меня там, где я уже вся – одно сплошное, пульсирующее ожидание. Нет.

Его пальцы ползут по внутренней стороне бедра. Медленно. Водит кончиками пальцев в сантиметре от границы.

И каждый раз, когда я замираю в предвкушении, что вот сейчас, сейчас он коснётся, его рука отступает.

Это пытка. Самая сладкая, самая изощрённая пытка, какую можно придумать. Мышцы живота сводит от напряжения.

Внизу всё сжимается в тугой, болезненно-чувствительный узел, требуя хоть какого-то контакта, хоть какого-то давления.

– Встречные вопросы, – произносит он, и его губы чуть шевелятся, почти касаясь моих.

Мой мозг, разбитый на осколки желанием, с трудом собирает слова. Что он хочет? А, да. Мои три факта. Он ответил. Теперь моя очередь.

– Ну… – я рвано выдыхаю, и моё дыхание смешивается с его. – Я тоже одна. В семье. Думаю, о моих родителях ты знаешь всё. Папа – полицейский в прошлом. Мама – учительница. Бабушка – врач-гинеколог с сорокалетним стажем и взглядом, способным диагностировать девственность на расстоянии.

Я пытаюсь шутить, но голос срывается. Потому что говоря это, я чувствую пропасть.

Гигантскую, чёрную пропасть между миром, из которого я родом, и миром, в котором я сейчас нахожусь.

Они все учили меня жить правильно. По совести. По закону. Не брать чужого. Не лгать. Помогать слабым. Ценить честность. Быть хорошей девочкой.

А с Самойловым я… Я всё делаю неправильно. Я вожделею его. Позволяю ему всё это. Лгу себе, что это «химия» и «стресс».

Предаю все их принципы одним тем, что сижу на нём, мокрая и дрожащая, и хочу, чтобы Демид не останавливался.

Самойлов – сплошное воплощение «плохого парня», от которого мне велели держать подальше.

Но сейчас это не имеет значения. Потому что его губы, наконец, касаются моих.

Едва задевают. Лёгкое, скользящее, почти невесомое прикосновение. И этого достаточно.

Всё внутри вспыхивает. Тысячами белых, ослепительных искр, которые выжигают последние остатки мыслей, вины, разума.

Мои губы сами раскрываются, ищу большего контакта, но Демид отстраняется на волосок, продолжая дразнить.

Пальцы мужчины скользят по моим половым губкам, поглаживая.

Я ёрзаю на мужчине, пытаясь найти больше трения, больше давления, но его хватка железная. Он держит. Контролирует. Решает, когда и сколько.

И в этом тотальном подчинении, в этой потере контроля, есть какая-то извращённая, абсолютная свобода.

Свобода от мыслей. От правил. От всего. Есть только он. И я. И этот медленный, неумолимый путь к краю.

– Занятие… – я охаю, и мой голос срывается на хриплый, прерывистый шёпот. – Это… Йога. Успокаивает и помогает… Как медитация… Когда всё слишком…

– В моём подвале тоже ею занималась? – мужчина криво усмехается.– Жопой вертела умело.

– Ой. Ты видел? А я… Ох!

Мужчина касается клитора. Его большой начинает совершать крошечные, бесконечно медленные круги.

Мысли путаются, сливаются в один белый шум желания. Я ловлю воздух короткими, хриплыми глотками, и каждый выдох превращается в тихий стон.

– Дальше, – мужчина давит голосом. – Последний вопрос, бельчонок.

– Какой?

Я не соображаю. Но моё тело соображает за меня. Оно выгибается, когда его пальцы усиливают давление.

Возбуждение, которое и так было на пределе, взлетает на какую-то новую, невообразимую высоту.

В глазах темнеет, и в этой темноте вспыхивают цветные искры. Звуки глохнут.

– Что дальше? – мой голос дрожит. – Что-то… Учёба. А ещё… Работа. И… Ох… Стать ещё… Демид!

Я срываюсь на тонкое, беззащитное хныканье, когда мужчина сильнее давит на клитор.

Два пальца легко, почти невесомо, проводят по моим раскрытым, набухшим губам, собирая влагу, и тут же возвращаются.

Возбуждение пульсирует в такт его пальцам, с каждым кругом становясь больше, плотнее, требовательнее.

– Что такое, бельчонок? – усмехается Демид. – Хочешь о чём-то попросить?

– Мгм… – я делаю ещё один судорожный вдох. – Не… Быть таким подонком. Ты же… Ты сказал… Что взял за меня ответственность.

Я открываю глаза. Силы хватает только на это. Я смотрю прямо в его горящие, тёмные глаза с расстояния в пару сантиметров.

– Вот и неси её, Демид. Особенно за то, что делаешь со мной сейчас.