Глава 25

Сердце замирает, а потом срывается в бешеный, хаотичный танец, когда пальцы Демида находят пояс моего халата.

Звук шёлковой тесьмы, скользящей сама по себе, кажется оглушительным в тишине номера.

Полы халата, лишённые удерживающей силы, безвольно распахиваются. Прохладный воздух ударяет в кожу, и я вздрагиваю.

Стыд заливает меня густой, алой волной. А мужчина изучает меня долгим, пылающим взглядом.

Этот контраст сводит с ума. Разум кричит о неприличии, о том, как это унизительно – сидеть на нём, с распахнутым халатом, а тело…

Тело отвечает на его взгляд предательской, мгновенной реакцией.

Глубокая, томная пульсация разливается низом живота. Всё внутри становится невыносимо чувствительным.

Демид усмехается. Губы его растягиваются в том самом, знакомом, хищном подобии улыбки.

Взгляд не отрывается от моего лица, будто он читает там каждую мою постыдную мысль, каждый трепет.

И этот взгляд… Он будоражит сильнее любых прикосновений. В нём столько уверенной, наглой власти.

В нём – обещание. Обещание того, что сейчас будет всё, что он захочет. И что я буду молить его об этом.

Ладонь мужчины скользит по моему животу. Я вздрагиваю всем телом, как от удара током.

Его рука движется вверх. Медленно. Словно смакуя каждый сантиметр кожи. Оставляет за собой след – невидимый, но ощутимый, как дорожка из расплавленного воска.

Демид проходит под рёбра, и я задерживаю дыхание. Грудная клетка сжимается.

Каждое движение его руки – это отдельная мелодия из нервных импульсов, которые взрываются в мозгу фейерверками чистейшего, нефильтрованного ощущения.

Тупая, ноющая, сладкая боль пульсирует где-то между ног. Усиливается, когда Демид едва задевает затвердевший сосок.

– Дрожишь, – констатирует он, и в голосе сквозит удовлетворение охотника, видящего, как трепещет добыча. – Это от страха, бельчонок? Или уже так хочешь, что аж трясёт?

Его большой палец проводит по самой нижней дуге груди, почти касаясь ареолы.

Мышцы где-то глубоко внизу живота сжимаются в мучительном, сладком спазме. Из горла вырывается тихий, сдавленный стон.

– Ага, – хрипло смеётся Демид. – Значит, хочешь. Ещё немного и начнёшь сама о мой хер тереться.

– Я…

– Скажи прямо, чего тебе надо. Чего твоя мокрая киска просит, пока ты тут на мне ёрзаешь. Попроси.

– Я хочу… Хочу, чтобы ты… Не останавливался. И… Трогал меня.

– Где?

Его палец наконец-то, наконец-то скользит вверх, касаясь нижнего края ареолы. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, от которого всё нутро выворачивается наизнанку.

– Здесь, бельчонок? Или…

Его рука резко уходит вниз. Ребром ладони прижимается к моему лону. Тело само по себе выгибается, подставляясь под это грубое, прямое прикосновение.

– Или вот здесь? – его голос звучит прямо у моего уха, губы касаются мочки. Горячее дыхание обжигает кожу. – Течёшь так призывно. Хнычешь.

– Демид, пожалуйста…

– Пожалуйста, что?

– Пожалуйста… Сделай мне хорошо.

Тяжёлый, горячий шар из расплавленного свинца, который катится у меня внизу живота и с каждым ударом сердца пульсирует, разливаясь густым, сладким сиропом по всем самым потаённым местам.

Кажется, если Демид сейчас не коснётся меня по-настоящему, этот шар взорвётся и разорвёт меня изнутри.

Нервные окончания оголены и кричат. Кожа горит под его едва касающимися пальцами.

И когда я уже готова застонать от этого невыносимого, томящего ожидания, его ладонь резко смыкается на моей шее.

Воздух обрывается. В груди возникает вакуум. Желудок делает резкий, болезненный кульбит.

И прежде чем я успеваю что-то понять, Демид резко притягивает меня к себе.

Его губы давят на мои. Заставляют мои раскрыться, подчиниться. Его язык проникает в мой рот без спроса, без нежностей.

Я теряюсь, а при этом отвечаю. Мой возбуждённый мозг самостоятельно посылает импульсы по телу.

Мой язык встречает его толчки, сначала неуверенно, потом – смелее. Стон, глухой и прерывистый, вибрирует у меня в горле.

Каждый нервный узел в теле будто замыкается на этом поцелуе. Между ног становится невыносимо жарко.

Его зубы слегка задевают мою нижнюю губу, посылая острый укол боли, который мгновенно растворяется в море наслаждения.

Демид не отрывается. Не даёт передышки. И при этом стягивает с меня халат.

Ткань скользит по плечам, падает на пол бесшумным облаком. Теперь между нами нет ничего. Совсем.

Грубые, горячие ладони мужчины скользят по позвоночнику, впиваются в мышцы поясницы, прижимают меня к нему ещё плотнее.

Каждое прикосновение разжигает пожар. Демид касается меня постоянно – губами, руками, всем телом.

Этот постоянный, неумолимый контакт разгоняет жар до температуры плавления.

Я словно в дурмане. Густом, сладком, опьяняющем. Ничего не соображаю. Мозг отключился, сгорел в пламени, которое Демид разжёг.

Кожа пылает. Мне чертовски хорошо. Это головокружительное, всепоглощающее блаженство тотальной потери себя.

В ушах – гулкий, ровный шум. Акустический феномен моей собственной тахикардии.

Лёгкие работают в режиме гипервентиляции – короткие, частые, неглубокие вдохи, которые не насыщают кровь кислородом, а лишь гоняют по кругу этот пьянящий угар желания.

Ладони мужчины сжимают мои ягодицы. А потом я чувствую, как его член, обтянутый тонким слоем латекса, скользит между моих ног.

Это скольжение возбуждает сильнее, чем прямое проникновение. Это дразнящая прелюдия, которая доводит каждую клетку до пика напряжения.

Его бёдра делают короткий, мощный толчок вверх. Входит в меня резким толчком, вызывая стон наслаждения.

Ощущение распирания, заполнения – оглушительное. Каждый сантиметр его внутри меня – это отдельный центр вселенной.

Мои ногти, сами по себе, без команды разума, впиваются в мускулы его плеч.

Я никогда не понимала этого – порыва царапать, кусать. Считала это дикостью, пережитком.

Теперь я понимаю.

Это не агрессия. Это – попытка удержаться. Когда мир расплывается, когда земля уходит из-под ног, когда тебя разбирают на атомы вот так.

Его тело – единственная скала в этом бушующем море ощущений. И царапины – это не раны. Это метки.

Хочу оставить следы. Хочу, чтобы завтра он видел их и вспоминал. Вспоминал меня.

– Двигайся, – приказывает мужчина. – Поскачи на мне, бельчонок. Покажи, как сильно ты хочешь мой член.

Слова грубые, похабные, невыносимо пошлые. Они должны сжечь меня стыдом дотла.

Но любой стыд, любая крупица остаточного разума сгорает в пламени, которое бушует между моих ног.

Это одновременно жутко смущающе и чертовски возбуждающе.

Смущение – как тонкая ледяная корка на поверхности раскалённой лавы. Оно тает при первом же движении.

Упираясь ладонями в его каменные плечи, я чуть приподнимаюсь. Член медленно, мучительно выходи. Мышцы внутри судорожно сжимаются, пытаясь удержать его, не отпустить.

И в этом движении – собственная, дикая поэзия. Контроль, которого у меня не было до этого. Я сама решаю.

А потом я опускаюсь. Медленно. Словно пытаясь запомнить каждый микрон этого пути.

Я начинаю двигаться. Сначала неуверенно, робко, будто пробуя неизвестный механизм собственного тела.

Потом – смелее, находя ритм, который заставляет искры пробегать по позвоночнику.

Возбуждение густеет, становится тяжелее, слаще. Внизу живота созревает чёрный, раскалённый плод удовольствия.

Каждое движение, каждый толчок питает его, заставляет пульсировать в такт нашему соединению.

Я чувствую, как становлюсь невероятно, болезненно чувствительной. Даже шелест собственных волос, падающих на плечи, кажется оглушительным.

Демид не даёт мне просто двигаться. Его руки всё время на мне.

Одна ладонь скользит по моей спине, грубо проводя по позвоночнику, заставляя меня выгибаться. Другой он задирает моё лицо к себе.

– Целуй, – приказывает он, и его губы снова находят мои.

Этот поцелуй уже другой. Не завоевание, а соучастие. Он разделяет со мной вкус моего собственного дыхания, прерывистого и горячего.

Его язык встречает мой, и их борьба теперь – отражение того, что происходит ниже. Напористость, отдача, полное слияние.

Я двигаюсь на нём, целуя его, и мир распадается на осколки чистого ощущения.

Меня трясёт. Всё внутри сжимается и вибрирует. Кровь в жилах – расплавленное золото желания.

Каждое движение, каждый толчок, каждый вздох – это шаг в пропасть, в ослепительно-белое ничто оргазма.

И я боюсь упасть так быстро. И я жажду этого падения больше жизни.

Я подрагиваю, и моя грудь трётся о его торс. Соски, затвердевшие до боли, скользят по влажной, горячей коже, по рельефу его мышц.

Это трение – отдельная пытка, отдельное наслаждение. Каждое касание посылает в мозг крошечные молнии, которые сливаются в один сплошной гул.

Демид целует меня, и этот поцелуй теперь – акт единения не только губ. Его рот хозяйничает в моём, его язык – это продолжение того, что происходит ниже.

Это буквально единение каждой клеточкой. Там, где его кожа касается моей, границы стираются.

Восторг от этой абсолютной близости разрывает каждую клетку тела. Мои бёдра дрожат, теряя ритм.

Желание становится невыносимым, физической болью, которая сосредоточилась в одной точке и требует разрешения.

Я замираю. Не могу двигаться. Не могу. Мышцы свело от возбуждения, и нет спасения.

И тогда Демид, видя мою капитуляцию, берёт управление на себя. Сжимает ладонями мои бёдра.

И он начинает двигаться. Сам. Резкими, короткими, сокрушительно глубокими толчками.

Я думала, что была на грани. Я ошиблась. То, что было раньше – лишь дрожь у подножия вулкана.

Теперь же я – в самом его жерле. Возбуждение не усилилось. Оно сменило агрегатное состояние.

Из огня стало плазмой – горячей, ослепительной, выжигающей всё на своём пути.

– Вот так, – его ладонь давит на мою поясницу, прижимая к себе. – Лежи и принимай. Как хорошая девочка.

Пальцы мужчины впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло для его поцелуев, укусов, горячего дыхания.

Он держит меня, трогает, целует с таким ощущением полного, безраздельного права, что любое сопротивление, любой намёк на стыд кажется не просто смешным, а кощунственным.

И я не хочу, чтобы это кончалось. Я хочу, чтобы этот ад, это небеса длились вечно.

– Кончи для меня, бельчонок.

Приказ Демида взрывает последние клетки моего мозга. От взрыва расходятся горячие волны, обволакивающие всё тело.

И я слушаюсь.

Это не оргазм. Это – аннигиляция. Маленькая, личная, великолепная смерть.

Звуки рвутся, как плохая плёнка, оставляя только высокочастотный звон в ушах.

Каждая новая волна спазма сильнее предыдущей, выворачивающая наизнанку, заставляющая мышцы, о которых я и не подозревала, биться в истерическом ритме.

В тот самый момент, когда тело мужчины содрогается в последнем, глубоком толчке, я падаю на его грудь.

Ощущаю, как мужчина кончает, и впитываю это до последней капли. Запоминаю.

Сладость разлита по венам вместо крови, густая, как мёд, тяжёлая, приятно давящая на веки.

Мышцы ноют, кожа горит, а глубоко внутри ещё долго, едва уловимо, пульсирует эхо только что пережитого взрыва.

Я не могу пошевелиться. Дышу и то через раз. И не представляю, откуда в мужчине есть силы.

Он поднимается со мной на руках. Я в тумане, в густом, ватном, золотом тумане послевкусия. Ничего не соображаю.

Только инстинктивно вжимаюсь в его горячее, потное тело, цепляюсь за шею, прячу лицо в сгиб его плеча.

Мне так хорошо. Так безопасно. Так… Правильно. Будто я нашла своё место во вселенной – вот здесь, в его руках, прижатая к его коже.

Демид несёт меня в спальню. Его шаги уверенные, тяжёлые.

Мужчина укладывает меня на прохладную простыню огромной кровати. И сам заваливается рядом, тяжело, с тихим выдохом.

Я выжата. Пуста. Но мне чертовски хорошо. Это блаженство полного истощения, когда каждая клеточка поёт тихую, довольную песню.

Я проваливаюсь в сон не сразу. Сначала в странную, тёплую полудрёму. Я чувствую мужчину.

Его дыхание. Его тепло, излучаемое целой печкой тела рядом. Его руку, которая скользит по мне, поглаживая.

И сквозь накатывающие волны забытья, мне кажется… Кажется, что его губы касаются моего плеча. Нежно, ласково.

Я не знаю, сколько сплю. Но просыпаюсь я резко. От холода. Я открываю глаза.

Поворачиваю голову. Другая половина кровати – пуста. Простыня смята, но холодная.

Демида нет.

Сердце делает один странный, болезненный толчок и замирает. Я приподнимаюсь на локте. Смотрю в полутьму номера.

– Демид? – мой голос звучит хрипло, сонно, неуверенно.

Тишина. Только гул кондиционера в ответ.

Мужчины нет в спальне. Его вообще нет в номере.

Он ушёл.