Глава 26

Возвращаться к привычной жизни странно и страшно. Как заново учиться дышать после того, как тебя долго держали под водой.

Воздух тот же, но лёгкие сопротивляются. Всё кажется плоской, выцветшей копией прежнего.

Я провела с Демидом всего ничего. Горсть дней. Но этого хватило, чтобы он взорвал мой мир изнутри.

Он опустошил меня. Отравил. Ворвался в мой мир, как агрессивный штамм неизвестного вируса

Знаю, знаю назубок: нельзя так быстро влюбиться. Любовь – это гормоны.

Дофамин – сигнал «удовольствие, повтори». Окситоцин – маркер «свой, доверяй, привяжись».

Но окситоцин не вырабатывается за пару дней! Для привязанности нужны время, совместный быт, ритуалы. У нас не было ничего этого.

Значит, это не любовь. Это патологическая привязанность.

Только вот почему мне так чертовски больно? Почему каждый вдох в его отсутствие кажется неполным?

Прошло уже больше дней, чем мы были вместе. А мне всё равно больно и горько.

Сердце не «разбито» – оно функционально неполноценно. Будто его желудочки сжимаются не для перекачки крови, а для того, чтобы выжать из себя остатки какой-то едкой, горькой жидкости – тоски.

Тянет в солнечном сплетении, как будто оттуда к нему протянута невидимая резинка, и она постоянно натянута до предела, до боли.

Я пытаюсь себя лечить. Протокол: работа, учёба, рутина. Аутотренинг: «Это была случайность. Он – бандит. Ты – дура. Всё кончено».

Но лекарство не действует. Патоген оказался сильнее.

И теперь я блуждаю по своей же жизни, как по незнакомой, пустой планете.

И самое страшное – где-то в глубине, под всеми этими слоями боли, тлеет крошечный, невыносимо опасный уголёк.

Желания. Надежды. Веры.

Дура, как есть дура.

– Нестерова, – зовёт меня одногруппница. – Вот конспект.

– Спасибо большое, – прижимаю тетради к себе. – Я завтра всё обязательно верну.

Возвращаться к привычной жизни – это как заново учиться ходить после тяжёлой травмы.

Но нужно. Потому что альтернатива – лежать и гнить, а я, кажется, уже достаточно пролежала в своём персональном морге из простыней и тишины.

И первым делом – знания. Нужно заткнуть дыры в образовании. Нагнать всё.

Сколько мне отрабатывать прогулы – даже страшно представить.

– И тогда, – тянет Маша. – Ой! Горгона! Прячься, тебе конец.

Но я не успеваю. Взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже зацепил меня через толпу студентов.

Горгониева Лариса. Наш куратор. Не женщина – природное явление. Ходячая педагогическая катастрофа, облечённая в строгий костюм и очки в тонкой оправе.

Она студентов за меньшее убивает взглядом, чем за пару прогулов. А у меня… У меня не пара.

Всё внутри мгновенно превращается в ледяную, дрожащую жижу. Я не привыкла быть плохой студенткой.

– Я всё закрою! – выкрикиваю, когда Горгона приближается. – Всё отработаю!

Вокруг на секунду воцаряется тишина, которую тут же разрывают приглушённые смешки.

Некоторые студенты оборачиваются, их взгляды – смесь жалости, злорадства и простого любопытства. Все боятся Горгону.

– Нестерова, – цокает женщина. – Не напрягайте голосовые связки. Это вредно. Вы же будущий медик.

– Да, но… – я автоматически поджимаю губы, загоняя внутрь целый взвод оправданий, мольб и клятв. – Я закрою всё. Отработаю. Я…

– О чём это вы? У вас всё закрыто. Документы из деканата поступили. Все прогулы оформлены как официальный академический отпуск по семейным обстоятельствам. Ничего отрабатывать не требуется. Только наверстать упущенный материал. Что, я надеюсь, вы и сделаете.

Она произносит это, не глядя на меня. И, не добавив ни слова, проходит мимо.

Я растерянно смотрю ей вслед, ничего не понимаю. Полный крах мозговой деятельности.

– Ты когда успела? – Маша хмыкает уже на улице, закуривая сигарету. – Тихушница. Ничего не сказала. А мы тут думали, тебе конец.

– А я сама не понимаю.

Маша затягивается, и запах табака бьёт мне в нос. Резкий, едкий, неприятный. Я морщусь, отворачиваюсь.

Мне дико нравился запах табака. Когда он исходил от определённого мужчины.

Мне нравился его суровый, пронизывающий взгляд. Мне нравилось, как он пил кофе. Нравилось, как прижимал к себе.

Мне всё в Самойлове нравилось.

Но я не влюблена.

Я просто безнадёжно пропала.

– Ой, – присвистывает Маша рядом. – Вау. Вот это экземпляр. Прям на обложку атласа. Или порнофильма. Я бы предпочла второе.

Я закатываю глаза. Мозг ещё обрабатывает её слова, но тело уже, будто против воли, разворачивается. Глаза ищут в серой студенческой толпе то, что вызвало этот реактивный интерес.

И находят.

Сердце трескается. И разлетается осколками. Каждый осколок – острая, ледяная игла, которая мгновенно впивается во внутренности.

Самойлов стоит, оперевшись на капот чёрного, брутального внедорожника. Руки скрещены на груди, губы растянуты в довольной ухмылке.

Мир на секунду теряет цвет и звук. Остаётся только он – чёткий, яркий, пугающе реальный на фоне размытой серой массы зданий и людей.

Всё внутри болезненно сжимается. Даже кончики пальцев холодеют.

Мозг лихорадочно мечется между вариантами, выбрасывая коктейль из адреналина, норадреналина и чистого, немого ужаса.

Он ко мне приехал? Или к другой? Вдруг он нашёл себе новую «проблемную дурочку»?

О Боже, я сейчас умру. Лучше бы приехал Лавлов с тараканами. Или Горгона с ведомостью. Это честнее.

Мне сбежать? Или пройти мимо? Гордо и безразлично! Или вести себя по-взрослому и подойти?

Маша бубнит что-то рядом, тыча меня локтем вбок: «Ты видишь этого бога? Он на нас смотрит! О, мать моя женщина, он идёт сюда!»

А я стою. Просто стою. С разбитым сердцем, с головой, полной идиотских мыслей, и с телом, которое отзывается на его приближение одной-единственной, постыдной дрожью.

Мозг выдаёт лишь статичный белый шум. Но и просто стоять, как истукан, с глазами, выпученными от ужаса и желания, – тоже не вариант.

Это выглядит глупо. А Демид и так меня дурочкой считает!

Поэтому тело, предав разум, принимает решение за меня. Ноги начинают двигаться.

Я отворачиваюсь от него, поднимаю подбородок, стараюсь вложить в спину и плечи всю гордость, на какую только способна.

Я – неприступная ледяная глыба. Я – женщина, которую не купишь на дешёвые трюки с внезапными появлениями после исчезновений.

Но, моя нога, задумавшая «уверенный и гордый шаг», попадает на край скользкой ступеньки.

Подошва скользит вперёд, лишая опоры. Руки инстинктивно взлетают в воздух, выпуская из рук бесценные конспекты Маши, которые веером разлетаются по ступенькам.

Я с глухим, неприличным «бух!» приземляюсь прямо на пятую точку.

И по инерции, подвывая от неожиданности, проезжаюсь по паре нижних ступенек, пока не останавливаюсь в нелепой, растерзанной позе.

На секунду воцаряется тишина. Потом раздаётся сдавленный смешок Маши и удивлённые возгласы прохожих.

Боль в отбитом копчике затмевает даже позор.

– Проблемная, – раздаётся голос мужчины рядом. – Не меняешься.

– За неделю? – бубню я, не поднимая головы. – Ну, вернись через год и тогда посмотрим… Демид!

Две мощные руки без лишних церемоний захватывают меня под мышки и поднимают на ноги.

Я оказываюсь вплотную к мужчине. Его ладонь лежит на моей пояснице. Тяжело, тепло, неоспоримо.

Его парфюм обволакивает, врывается в ноздри, в мозг. В кровь. Он отпирает всё: и память тела, и ту пустоту в груди.

– Пусти! – рычу я. – Ты что творишь?

– Помогаю, – цокает он. – А на что это похоже?

– Не знаю! Но не надо меня лапать! Ты… Ты, может, мне тут поклонников распугиваешь!

Слова вылетают раньше, чем мозг успевает их отфильтровать. Глупость, чистой воды.

Какие поклонники? После него любое внимание со стороны нормальных парней кажется бледной, скучной тенью. Но сказать-то я это сказала.

И вот оно. Реакция.

Самойлов каменеет. Резкое, сухое клацанье его зубов кажется громче, чем шум всего двора.

Его челюсть сжимается так, что выпирают квадратные, тяжёлые углы. Губы превращаются в тонкую, белую от напряжения полоску.

– Ты хорошая врачиха, бельчонок? – цедит он наконец.

– Эм… Да? – вот не нравится мне этот вопросик.

– Заебись. Значит, сможешь поклонников по кускам сшить. В другом виде они к тебе не приблизятся.

Угроза повисает в холодном воздухе. От этих слов по спине пробегает ледяные мурашки.

Но в солнечном сплетении тут же вспыхивает жар. Небольшой, но яркий, как спичка в тёмном подвале.

Он ревнует.

Господи, он ревнует!

Для него это что-то значило?

Пока я пребываю в этом странном вихре растерянности и эйфории, Демид ведёт меня к машине.

Я даже не успеваю ничего понять, как уже оказываюсь внутри салона.

Мужчина садится за руль, заводит двигатель. Ровный, мощный рокот наполняет салон.

– Я не понимаю твоей претензии, – начинаю я, поджимая губы, стараясь вложить в голос хоть каплю достоинства. Звучит жалко. – Ты ушёл. Я свободна. И…

– Я тебя отпускал? – рычит Демид. – Нет? Значит, не свободна. Ты уходишь, когда я позволяю.

– Серьёзно?!

Кровь приливает к лицу так быстро, что в висках начинает стучать. Ладони сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу.

В груди что-то тяжёлое и горячее раскачивается, грозя вырваться наружу криком.

– Ты ушёл, а я ждать должна?! – вспыхиваю я от злости. – У, Самойлов, у тебя точно горячка началась. Ты бредишь!

– А ты храброй воды хлебнула? На кой хер из отеля ушла? Я его на месяц для тебя снял.

– То есть… Я месяц должна была тебя ждать? У меня жизнь своя! Работа! Учёба! И, между прочим, не проблемная! Это ты – катарсис всех моих неприятностей! У меня вообще проблем не было!

– Знаю. Их решали до того, как ты замечала.

Я хмурюсь. Мозг, ещё кипящий от гнева, пытается расшифровать код. Вспыхиваю ситуации за прошлую неделю.

Случайные, разрозненные, на которые я не обращала внимания. Подозрительные амбалы, косые взгляды. Ощущение, что я уже видела тех мужчин…

Сосед-алкаш снизу, который постоянно грозился «научить жизни» за то, что я «топаю». Его внезапный отъезд к родственникам в другой город. Слишком внезапный.

Случай в больнице, когда агрессивный родственник пациента пытался устроить скандал на моё имя. Его буквально вывели под белы ручи двумя неизвестными крепкими парнями в чёрном.

– Ох… – я рвано выдыхаю. – Это были твои люди?

Демид ничего не отвечает. Просто поднимает бровь, как бы говоря: «Ну, наконец-то дошло».

Вся моя «беспроблемная» жизнь, моё удачное стечение обстоятельств, моё странное везение, когда неприятности как-то сами собой рассасывались…

Всё благодаря ему.

– И… – вторая догадка. – Проблемы с прогулами тоже ты решил? Академический отпуск?

– Я ведь сказал, что взял ответственность, – его губы растягиваются в хищную усмешку. – А значит – всё решать буду я.

Я откидываюсь на спинку кресла, смотрю в окно на мелькающие огни города.

Всё, во что я верила – свою самостоятельность, свою способность справляться, свою обычную, пусть и хаотичную, жизнь – оказалось иллюзией.

Я ёрзаю на сиденье, как на иголках. Кожаный салон шипит подо мной, будто живёт своей, недовольной жизнью.

Всё во мне бурлит, как химическая реакция в перегретой колбе, вот-вот готовая взорвать стекло.

Демид вернулся ко мне. Он никогда, по-настоящему, и не оставлял меня.

Внутри распускается что-то странное и тёплое. Не бабочки. Бабочки – это для девочек с бантиками. У меня – целый вихрь.

Ураган из свёркающих осколков, которые крутятся где-то под рёбрами, задевая каждый нерв, каждую вену. Они колют, щекочут, будоражат.

Воздух в салоне пахнет им. Кожей, дорогим парфюмом с нотками дыма и табаком. Я вдыхаю этот запах, и у меня кружится голова

– Так… – я прикусываю губу. – Почему ты вернулся? Ко мне. В плане… Ты… Мы…

– Бля, – Демид недовольно морщится. – Давай без сраных ярлыков, лады?

– Ну… Я же должна сказать что-то тем поклонникам. Чтобы не зря по кускам собирать, если я вдруг не свободна?

Я сразу же понимаю всю глубину своей идиотии. Игры на ревности Самойлова?

Это как дразнить голодного тигра сырым мясом, стоя на краю его клетки.

Неприлично? Да. Самоубийственно? Абсолютно.

Но я не могу остановиться. Мне нужно проверить. Увидеть реакцию.

На долю секунды в салоне воцаряется ледяная тишина. И затем Демид действует.

Он резко, с пронзительным визгом резины, бьёт по тормозам. Мужчина лихо, с одним движением руля, загоняет нас на обочину.

Демид разворачивается ко мне. Его взгляд пылает.

– Блядь, – гортанно рычит. – Ты – моя женщина. Я – твой мужчина. Достаточно чётко? По ходу дела дальше разберёмся.

Демид не просит согласия. Он констатирует факт. Как диагноз.

Из Демида – такой себе романтик. Поэзии ноль. Торжественных речей – минус сто.

Я это принимаю. Боже, как я это принимаю.

Слова мужчины греют изнутри, заполняя ту самую чёрную дыру тоски, что сосала меня всю неделю.

От этого тепла внутри начинает слегка подрагивать всё тело. Я глупо улыбаюсь.

Безумие. Абсолютное, клиническое безумие. Но как же мне хорошо с ним.

– Пока достаточно, – тихо, почти шёпотом, произношу я. – Ты, получается, всё решил? Или…

– Решил, – кивает мужчина. – Поэтому и уехал ночью. Нужно было всё быстро сделать. Убрать любую угрозу. Этим и занимался. Не на связи был.

Каждое слово – это кусочек мозаики, которую мой изголодавшийся по смыслам мозг с жадностью собирает.

Демид не просто исчез после того, как получил своё. Он не сбежал от «проблемной». Он ушёл, чтобы организовать безопасность.

– А я на работу вышла, – выпаливаю я, слова вылетают пулемётной очередью. – И вот учёбу бегаю! Ты не представляешь, сколько лекций пропустила, пока тут с тобой маялась! А ещё две статьи написала! Я, конечно, пока не читала отзывы, но Катька говорит, что материал огненный…

Я несусь, не останавливаясь, смакуя каждую мелкую, суетливую деталь своей «нормальной» жизни.

Как будто если я расскажу ему всё-всё, то докажу, что я не просто «его проблема», а живой человек, который что-то делает.

– Знаю, – наконец перебивает Демид. – Хуевые статьи, бельчонок. Написаны отлично. Но не про лучших людей.

– Они даже не скрывали практически ничего! Они буквально сами мне всё рассказали и… Ой!

И тут до меня доходит. Осознание врезается в меня, как тот же резкий тормоз, только внутри черепа.

Я сижу в ступоре. Внутри полная, оглушительная пустота, в которой медленно, с ледяным скрежетом, поворачиваются шестерёнки понимания.

– Демид… – я сглатываю ком, который внезапно вырос у меня в горле. – Это ты сделал так, чтобы статьи получились?

Мужчина отвечает ухмылкой. И этого достаточно.

Ледяная пустота внутри взрывается жаром. Оглушительным, ослепляющим, сокрушительным жаром, который выжигает остатки сомнений, непонимания, растерянности.

Самойлов это сделал. Ради меня.

Он использовал свои тёмные, криминальные рычаги, свою власть, своё умение «убирать угрозы» и «решать проблемы», чтобы…

Чтобы мои дурацкие, идеалистические статейки получились. Чтобы я сделала хорошее дело.

Этот жест настолько огромен, настолько невероятен в своей абсурдной щедрости, что мой мозг отказывается его обрабатывать целиком.

Он разбивает его на осколки ощущений, и каждый впивается в меня, острый и сладкий.

– Ты… – я открываю рот, но голос отказывается служить. – Господи, какой же ты…

– Твой речевой аппарат сломался? – ухмылка на его лице становится ещё шире. – Охуеть, ради этого нужно было постараться.

– Ты просто меня обескуражил! И я не ждала, что ты сейчас появишься… И… Так ты вернулся потому, что всё решил? Или…

Я не знаю, чего жду. Какого-то другого признания? Слова, что он скучал? В его-то лексиконе?

Демид смотрит на дорогу, его пальцы барабанят по рулю. Он делает паузу, будто обдумывает, стоит ли отвечать.

– Ты про рыбалку гуглить начала, – бросает он наконец. Я даже не хочу думать, как он узнал! – Не могу же я тебя одну туда пустить. Херни натворишь.

– Потому что проблемная? А ты не любишь проблемы…

Я произношу это почти шёпотом, не как укор, а как констатацию печального факта.

Факта, который должен оттолкнуть его. Который, по его же логике, делает меня неподходящей. Неудобной.

– Не люблю, – кивает мужчина.

Внутри что-то ломается. Тонкая, хрупкая надежда оказывается раздавлена этим одним словом.

Горечь поднимается по пищеводу, жгучая, как желчь. Внутри всё обрывается.

Я закрываю глаза, пытаясь сдержать новую волну слёз, теперь уже совсем другого свойства. Горьких. Унизительных.

И в этот момент горячая ладонь Демида касается моего подбородка. Его пальцы обхватывают меня, не оставляя шанса отвернуться.

Я сопротивляюсь инстинктивно, натягиваясь струной, но хватка мужчины не ослабевает.

Ухмылка Демида исчезла. Вместо неё – напряжённая серьёзность.

Сердце замирает у меня в груди, забыв биться.

– Но оказывается, – хрипло произносит Демид. – От одной проблемы я пиздец как зависим.