Эпилог

– Эм… Твоя девчонка утопиться пытается? – усмехается Барс. – Настолько заебала жизнь с тобой?

Взгляд сам находит её. Автоматом. Как прицел выходит на цель.

Яна стоит на старом, скрипучем причале. Крутит в руках верёвку от тарзанки. Не лезет на неё. Стоит и раскачивает. Рукой. Сосредоточенно так. Будто проверяет на разрыв.

Тело само по себе переходит в режим. Мышцы спины и плеч стягиваются в один тугой, готовый к броску канат.

Оцениваю и риск, и как быстро бельчонок найдёт себе проблемы.

Сука. Нихера не меняется.

Столько лет. Целая вечность по меркам нашего мира. А бельчонок всё равно находит себе проблемы.

Находит щели, куда можно сунуть свою любопытную морду и устроить себе приключение на жопу.

За эти года я предотвратил её попытку «просто посмотреть» на тренировочный полигон моих людей.

Она решила, что это «заброшенный парк аттракционов». Её чуть не приняли за лазутчика и не сняли с тепловизора.

И то, как она нашла в интернете рецепт «абсолютно безопасного» домашнего сыра. Взорвала им нашу новую кухню.

Ну и самое безопасное – Яна завела «дружбу» с местным ежом. Теперь у нас под крыльцом живёт колючий сосед, которого она подкармливает, а тот, сука, по ночам топает, как слон в тапочках.

Проблема. Постоянная. Вечная.

Каждый раз, когда я думаю, что она наконец-то поняла, что мир – не её личная игровая площадка, она делает что-то подобное.

И каждый раз моё сердце, эта насосная станция, которую я считал железной, делает тупой, болезненный кульбит где-то под рёбрами.

Как она выживала до меня? Чёрт знает. Но теперь – я есть. И несу ответственность за всё.

Пункт первый, единственный и нерушимый в моём внутреннем уставе: она будет в порядке.

Не «может быть». Не «постараюсь». Будет.

– Не девчонка, – отрезаю я. – Жена.

Жена – это слово греет, жжёт. Пьянит.

Сука. Я, Демид Самойлов, человек, который никогда не планировал обзаводиться чем-то более постоянным, чем пистолет в руках…

Я теперь женат.

Яна внесла в мою жизнь хаос. Постоянный, неукротимый, с тараканами и падениями с чердаков.

И она же принесла абсолютное, сука, счастье.

– Нашёл себе вечную головную боль в законном статусе? – не успокаивается Барс – Она хоть завещание на тебя написала? А то утонет ведь, гляди.

– Тарнаев, – цежу я. – Следующая твоя шутка про неё станет твоим последним Stand Up'ом. Понял? Всё. Разговор окончен.

Барс замирает. Усмешка не сходит с его лица, но в глазах проскакивает искра азарта. Он получил свою реакцию. Он щёлкнул по нужной кнопке.

Теперь он доволен. Риск был, адреналин получен.

Но мне похуй. Смотрю только на девчонку. Она, словно почувствовав внимание, оборачивается.

На её лице расцветает широкая и яркая улыбка. Она машет рукой. Неловко. Улыбается. Кричит что-то, но ветер относит слова.

Внезапно девчонка заваливается в сторону, оступившись. Моё тело мгновенно напрягается, делая рывок вперёд.

Чудом, каким-то идиотским, божественным, её чертовским везением, Яна ловит равновесие.

Отпрыгивает назад, на твёрдые доски. И заливается смехом. Звонким, беззаботным, как будто это была не потенциальная гибель, а весёлая шутка.

Она оборачивается ко мне и кричит что-то радостное. Глаза блестят, щёки розовые от ветра и восторга.

Сука.

Я точно подохну от инфаркта, а не от пули. Бельчонок точно сделает всё для этого. На правах жены взяла мою смерть в свои руки.

Конечно, не сразу она стала женой. Была притирка. Долгая, ебучая, с кучей идиотских моментов, которые я раньше считал ниже своего достоинства.

Девчонка меня на свидания развела. В кино. В кафе. На прогулки, блядь.

Я, который привык брать то, что хочу, когда хочу, сидел в каких-то тёмных залах и смотрел на экран, где дрались не по-настоящему.

И слушал, как она шепчет мне на ухо комментарии про анатомию травм у героев.

В кафе она заказывала десерты с таким видом, будто это стратегическая операция.

И косилась на меня, проверяя, не злюсь ли я, что приходится ждать, пока она доест свою порцию сладкой хуйни.

С каждой её новой выдумкой, мысль крепла. Становилась твёрже гранита. Нет. Никаких «отпущу».

Вдруг ещё проблемы найдёт? Серьёзные? Такие, с которыми её медицинский бред и трусы с пандой не справятся?

Не. Нихуя.

Все её проблемы – теперь мои проблемы. Весь её хаос – мой хаос. Весь её идиотский, прекрасный, сумасшедший мир – мой мир.

Только рядом со мной она имеет право чудить.

Переехала она ко мне почти сразу. Она пыталась сопротивляться. Говорила что-то про «самостоятельность», про «неудобно».

Я её выслушал. Кивал. А потом просто привёз её вещи. Все. Даже эти дурацкие пижамы и труселя.

А через год я сделал предложение. Не потому, что так положено. Не потому, что захотел кольцо или штамп.

Потому что начало дико бесить. Дико, по-звериному, по-собственнически бесить, когда кто-то называл её «Нестерова».

Врачи в клинике, где она потом работала. Старая подруга Катя, когда звонила. Даже Егор в отчётах сначала по привычке: «По Нестеровой всё чисто».

Нестерова.

Это звучало как чужая фамилия. Как что-то отдельное от меня. Как намёк, что у неё есть жизнь, история, корни, где меня нет.

Она, сука, моя. Значит, и фамилия должна быть моя.

Самойлова. Моя.

И теперь каждый раз, когда я слышу это… Внутри сыто урчит довольный зверь.

Моя, блядь. Навеки. По документам. По судьбе. По душе.

И все об этом знают. Все, кто имеет хоть какое-то отношение к нашему миру. Это знание висит в воздухе.

Тронь Самойлову – и ты подпишешь себе смертный приговор в самых изощрённых формах.

Даже Барс, этот адреналиновый наркоман, играет только на грани. Он никогда не переступит черту, ведущую прямо к ней.

Потому что знает – это единственное, что я не прощу. Никаких шуток. Никаких «просто проверю».

И вот сейчас, глядя на неё, на эту мою, законную, Самойлову, которая чуть не свалилась в озеро, я чувствую это обладание во всей его полноте.

За эти годы Яна стала только красивее. Она больше не та перепуганная девочка в мешковатой кофте, которая дрожала от страха в подвале.

И не та неловкая студентка, которая падала с кровати от собственных штанов.

Годы отточили её, наградили новой дозы красоты. Придали ей чёткости. Сделал из мягкой глины – фарфор.

Хрупкий с виду, но способный выдержать температуру, которая бы расплавила сталь.

Глаза – те же, огромные, но в них прописался новый оттенок. Уверенность. Знание своей цены. Знание того, что за её спиной – я.

Её тело всегда сводило меня с ума. Сводит и сейчас. Но раньше это была просто красивая оболочка, к которой тянуло. А теперь…

Теперь каждый изгиб, каждый мускул под гладкой кожей – это история. Моя история.

Я люблю её.

Я до сих пор не могу это слово выговорить вслух без внутренней усмешки. Оно какое-то… Сладкое. Девичье.

Но что я чувствую – оно не сладкое. Оно – крепкое. Как стальной трос. Оно – жгучее. Как хороший виски. Оно – тяжёлое. Как ответственность за самое ценное в жизни.

Это не бабочки в животе. Это – тигр в клетке под рёбрами.

– Помнится, – начинает Барс, выпуская струйку дыма в сторону озера. – Ты не хотел проблемную девку в жизни.

– А ты, помнится, с ебанашками не связываешься, – парирую я. – Как там было у тебя? «Лёгко и без головняка»? Ну чё, Тарнаев, башка не болит?

Эффект мгновенный. Вся расслабленная поза Барса сдувается, как проколотый шарик. Он выпрямляется, напрягаясь.

Усыпляющая усмешка слетает с его лица, словно её стёрли ластиком. Вместо неё – резкая, неприятная гримаса.

– Блядь, – шипит он сквозь зубы, и сигарета в его пальцах дёргается. – Ты же сам понимаешь, это другое.

– Конечно, другое, – киваю я, и внутри меня расцветает холодное, ядовитое удовлетворение. Попал. В самую больную, глупую точку. – У тебя – ебанашка. У меня – жена. Большая разница, Самир.

Барс, который везде трындел, что связывается только с «удобными» бабами – красивыми, глупыми, послушными, которых можно выставить как украшение и забыть…

Он нашёл себе отбитую нахрен девчонку. С какими-то своими, ебучими, не прописанными ни в одном учебнике психиатрии, понятиями о жизни. Наглую до беспредела.

С абсолютно нулевым инстинктом самосохранения.

Барс такую и заслужил. Сто процентов.

Самир всю жизнь играл со смертью, кайфует от риска, от ощущения, что вот-вот сорвётся в пропасть.

Барс не строит империю, как я. Он играет в неё. Ему важен не результат, а процесс.

Не власть, а кайф от того, что ты можешь её бросить на кон в любой момент.

Наши отношения… Это вечное противостояние двух альф, которые слишком похожи, чтобы дружить, и слишком разные, чтобы быть врагами.

Мы партнёры, когда это выгодно. Соперники – когда скучно. Мы знаем друг о друге всё.

И это знание – наш козырь и наша бомба замедленного действия одновременно.

Он нашёл себе пару. Не тихую гавань. А ещё более непредсказуемый шторм. Чтобы нервы ему потрепала нахер.

Ну а чего он ожидал? Во вторую их встречу у девчонки чемодан взорвался. Там все, сука, красные флаги были.

Барс их просто нихера не рассмотрел из-за дымовой завесы.

– Так что, – губы мои сами растягиваются в усмешку. – Как там Эвелина?

– Пасть закрой, – рявкает он. – Не говори о ней.

Эффект – идеальный. Даже лучше, чем я ожидал. Значит, рана всё ещё свежа. Значит, эта его «ебанашка» продолжает водить его за нос.

И от этого внутри меня расцветает тёмное, ядовитое, абсолютно искреннее удовлетворение.

– Серьёзно? – делаю я вид, что разочарован. – А жаль. Раньше она любила тусить в моём офисе.

Сука, как же мне нравится видеть взрыв в глазах Барса. Пиздец как легко его выбесить.

Наблюдать за его цирком – всё ещё охуенное развлечение.

Девчонка Барса довольно быстро сообразила, что её новый мужчина – это не принц на белом коне. А скорее – демон на «Кадилаке».

И она, вместо того чтобы испугаться и сбежать, пошла ва-банк.

Она делала это, чтобы от Самира избавиться. Пыталась сначала защиту найти. Логично, хоть и глупо. К кому пришла? Ко мне.

Потом уже заявилась, чтобы просто поработать и узнать про Барса. Или чтобы побесить его.

У девчонки есть какой-то сатанистский талант находить самые больные места Барса и давить на них.

Видеть, как Самир Тарнаев, король провокаций, лорд адреналина, превращается в ревнивого, невменяемого подростка из-за одной девчонки...

Это лучшее удовольствие.

Моё тёмное удовольствие от того, что у Барса крыша ехала, было сладким, как месть.

Но, надо отдать должное. Девчонка – огонь.

Сначала она засадила Барса. Буквально. А потом, когда он её нашёл, взорвала ему мозги.

Огонь девчонка. Безусловно.

Но моя – всё равно лучше.

Нет никого лучше Яны.

Оставляя Барса, я двигаюсь к моей жене. Перехватываю её ровно в тот момент, когда она уже заносит ногу, чтобы таки залезть на проклятую тарзанку.

Обнимаю её за талию, тяну к себе. Девчонка не успевает даже пискнуть – её спина впечатывается в мой торс.

Желание вспыхивает мгновенно. Разливается по телу, подталкивая забить на всё и утащить девчонку в дом.

Сколько бы с ней не спал. Сколько бы времени не проводили вместе. Мне всё мало.

Это не жажда новизны. Это – ненасытность. Как голод, который не утолить, потому что его источник – бедовая девчонка.

Ещё надо. Ещё, сука. Всегда надо. Сейчас. Сию секунду.

Этот огонь не гаснет. Он тлеет под грудью постоянно. Ровное, горячее пламя обладания.

А такие моменты – когда она в моих руках, беспомощная и доверчивая, – они просто подливают масла.

И пламя вздымается до небес, ослепляющее, всепоглощающее.

Я прижимаю её к себе ещё сильнее. Чувствую, как её дыхание сбивается. Мои губы прижимаются к её уху.

– Ой, – она смеётся. – Привет.

– Привет, бельчонок, – мои губы прижимаются к её шее. – И что ты творишь?

– Хочу прыгнуть. Закрыть гештальт. Но… Эм…

– Стрёмно?

– Немного.

– Сюда иди.

Разворачиваю её к себе. Мои ладони сжимают её ягодицы через тонкий слой платья.

И рывком вверх поднимаю её. Не даю опомниться. Она взвизгивает, но её ноги обхватывают мой торс, бёдра сжимаются у меня на талии.

Она повисает на мне, как обезьянка, её руки хватаются за мои плечи. Её глаза огромные, доверчивые, но с тем самым огоньком авантюризма.

Я прижимаю её крепче. Так, чтобы она почувствовала каждую выпуклость моего тела. Чтобы она поняла, кто здесь сила. Кто решает.

Наслаждаюсь тем, как она трётся об меня, пытаясь удержаться. Её ладони скользят по моим плечам, ощупывают мышцы под футболкой.

– Обними крепче, – приказываю я. – Вместе прыгнем.

– Но ты в одежде! – её глаза округляются. – Я в одежде!

– Похуй. Держись.

Я не даю ей времени на новые возражения. Одной рукой, которая всё ещё держит её под ягодицей, я прижимаю её к себе так сильно, что у неё вырывается «ох!».

Другой рукой хватаюсь за верёвку. Пальцы сжимают мокрый, скользкий канат. Я проверяю натяжение одним резким движением. Держит.

Я отступаю на шаг, потом ещё на один, оттягивая верёвку назад. Яна раскачивается вместе со мной.

Её ноги сжимают меня ещё сильнее, её лицо прижато к моей шее. Я чувствую, как она зажмурилась.

И делаю шаг вперёд. Уверенный прыжок с края причала. На секунду мир замирает. Мы зависаем в воздухе.

Бельчонок вскрикивает – коротко, отрывисто. Ветер бьёт в лицо, холодный, свистящий.

И потом – падение.

Вода смыкается над головой. Глухой, булькающий гул. Темнота. Холод обжигает кожу, проникает сквозь одежду мгновенно.

Но я не отпускаю. Мои руки – стальные тиски вокруг девчонки. Мы погружаемся. Пузыри воздуха вырываются изо рта.

Выныриваю. Вода хлещет с головы, забивается в уши, но этот привычный шум – ничто.

Сразу встаю на ноги. И всё ещё держу Яну на руках. Не отпускаю. Не могу.

Будто если отпущу – она растворится, окажется сном, а я проснусь в своей холодной постели в пустом пентхаусе.

Девчонка отфыркивается. Часто-часто моргает, сгоняя с ресниц капли. Вода стекает по её лицу ручьями.

Платье прилипло к ней, как вторая кожа. Оно тёмное от воды, и сквозь ткань проступает всё.

Каждый изгиб, каждая линию, которую я знаю наизусть, но каждый раз вижу, как в первый раз.

Ткань обтянула её маленькие, упрямые груди, чётко очертил круглые, налившиеся за эти годы соски.

Яна похожа на русалку. На дикую, прекрасную, выловленную мной из глубин собственными руками.

Моя русалка. Моя белка. Моя проблема.

В её глазах сияет ошеломлённый восторг. Дикий, детский, чистый. Она только что кричала от восторга, падая с высоты.

А теперь смотрит на меня, и в этих золотистых глазах, отмытых озёрной водой, я вижу всё.

Доверие. Безумие. Любовь.

Забавная и пиздец какая любимая.

– Не страшно было? – усмехаюсь я.

– С тобой никогда не страшно, Демид.

Больше не могу терпеть. Наклоняюсь и захватываю её губы своими. Солоноватый привкус озера смешивается с её собственным, знакомым, сладковатым вкусом.

Я облизываю её нижнюю губу, провожу по ней кончиком языка, наслаждаясь её лёгкой дрожью, тем, как она наливается кровью, становится пухлее, горячее.

Возбуждение накатывает тяжёлой, горячей волной. Оно пульсирует в паху, растекается жаром по животу, сжимает горло.

Как мало её. Как хрупко она помещается в моих руках. И как сильно я её хочу.

Не просто трахнуть. А обладать. Наслаждаться. Пить из неё эту жизнь, как эликсир.

Яна отвечает. Сначала робко, затем всё увереннее. Её губы оживают, двигаются в ответ.

Мокрые, прохладные ладони прижимаются к моим щекам, скользят в мокрые волосы на затылке. Она тянется ко мне всем телом.

Я углубляю поцелуй. Наслаждаюсь каждым миллиметром, каждым вздохом.

Я исследую её рот, её язык, который смело встречается с моим.

Вкус её – это вкус счастья. Дикого, непозволительного, моего.

– Мамоцка! Папоцка!

Я отрываюсь от её сладких губ. Бросаю взгляд на берег. Там, оторвавшись от няни, семенит наш карапуз.

Давид переваливается с ноги на ногу, пытаясь добраться быстрее. Улыбается и при этом пыхтит одновременно.

Маленькие, пухлые ножки в ярких плавательных шортах с акулами шлёпают по воде, поднимая брызги.

Нашему сыну всего полтора года, но уже отлично видно, что он пошёл в меня внешностью. И твёрдостью характера.

От мамы он взял любовь к проблемам.

В два броска я оказываюсь на береге. Ставлю Яну на ноги, а после перехватываю нашего сына.

– Куда, боец, – смеюсь, прижимая к себе сына. – Плавать пока рано.

Он хватает меня за щёку мокрой ладошкой. Его глаза, такие серьёзные, смотрят прямо в мои.

– Хоцю! – пыхтит он. – Я тозе хоцю!

– Поплаваешь, обязательно, – говорю я твёрдо, как даю обещание самому важному деловому партнёру. – Только сначала найдём твои нарукавники. И ещё круг. И ещё спасательный жилет. И, может, второй круг, для равновесия. В принципе, можем и матрас найти.

Я говорю это, глядя на его упрямое личико, и внутри – знакомое противоречие.

Дикое желание дать ему всё. Бросить в воду, выполнить любое желание.

И парализующий ужас при мысли, что с ним может что-то случиться.

Эта внутренняя война – новое, самое сложное испытание. Сложнее любой перестрелки.

Яна рядом хохочет. Её смех заливистый, чистый, радостный. Вода стекает с неё ручьём. А она смеётся.

Голову запрокинула, рукой прикрывает рот, но смех вырывается наружу – искренний, немножко надрывный.

И сейчас она настолько красивая, что перехватывает дыхание. Загорелая, счастливая, с глазами, полными счастья и той самой, едкой, любящей насмешки.

– Мне страшно представить, – качает головой Яна, подходя ближе. – Какой бы ты опекающий был с дочкой.

– Дочка у нас тоже будет.

Яна прижимается ко мне, улыбаясь. Свободной рукой я обнимаю её за талию, вдавливая сильнее.

Её губы находят мой подбородок. Холодные от воды, но мгновенно согревающиеся от прикосновения.

– Да ты что? – она усмехается. – Дочь у нас будет?

– Именно, – киваю. – Придётся тебе постараться.

– Между прочим, нельзя загадать пол ребёнка. И вообще… Это зависит от мужчины. Так что…

– Когда я лажал хоть в чём-то? Контролировать я умею. Будет дочь.

Она замирает на секунду. Потом её тело содрогается от беззвучного смеха.

Она прижимается ко мне ещё сильнее, и я чувствую, как бьётся её сердце – часто, сильно, в унисон с моим.

Но я ведь не лох, который обещания разбрасывает на ветер. Я – человек дела. Если сказал – значит, будет.

И через год у нас рождается дочь. С чёрным пушком на голове и сжатыми в крошечные кулачки руками. Ясмин.

Я стою, и мир сужается до размеров этой маленькой, плачущей жизни на моих руках.

Давид стоит рядом на табуретке, которую сам приволок. Он не лезет, не капризничает. Он смотрит на сестру широко раскрытыми, серьёзными глазами.

Я люблю их. Этого шумного, упрямого мальчишку, в котором уже сейчас виден мой характер и её сердце.

И эту тихую, хрупкую девочку, ради одной улыбки которой я снесу горы.

Это ответственность, выкованная в восхищении. Это готовность убить и умереть. Без раздумий. Без сожалений.

Яна – мой якорь. Единственное, что держит меня от того, чтобы превратиться в тупого, дикого зверя, готового порвать всё ради этой двоицы спящих.

Она – напоминание о том, что я ещё и человек. Её человек.

И я люблю её сильнее всех остальных. Землю переверну только если захочет. Всё ей достану.

Моя проблемная. Моя бедовая. Моя девочка, которая когда-то полезла на склад за правдой, а нашла меня.

Давид научил многому, поэтому когда крошечная Ясмин устраивает концерт посреди ночи – я готов ко всему.

Кормлю её, а после укладываю в кроватку. Слышу тихие шаги, позволяю Яне подкрасться ко мне.

Её губы скользят по моей спине к плечу. А стоит развернуться – её поцелуй касается моего подбородка.

Лёгкий. Вкрадчивый. Как будто она не жена, а сообщник, крадущий минуту покоя у вселенной.

И внутри вибрирует только одно чувство. Счастье.

Раньше думал – это для лузеров. Для тех, кто не взял своё с боем. Ан нет. Счастье – это и есть самый большой риск.

Ты отдаёшь ему на растерзание всё: свой покой, свои принципы, своё каменное, непробиваемое сердце. И молишься, чтобы оно не разбило его вдребезги.

– Всё, – хрипло говорю я. – Отряд укомплектован. Больше никаких. А то я с катушек съеду.

– Согласна, – смеётся она шёпотом. – Хватит.

– Ну разве что…

– Самойлов! Третьего ребёнка сам рожать будешь. Понял меня?

– Посмотрим.

Яна закатывает глаза, но не перестаёт улыбаться. Смотрит на меня с любовью и обожанием.

Хер знает, за какие заслуги мне такое сокровище привалило. Но я никогда этого не потеряю.

Мы сделали это. Прошли через адские склады, через перестрелки, через мою паранойю и её принципы. Мы построили наш мир.

Конец? Да хер там. Это только самое важное начало.