Глава 10

Самойлов не шевелится. Вот ни капельки!

Меня окатывает волна ледяного ужаса. Если он умер, что делать? В полицию звонить? Или сначала скорую? А если они решат, что это я?

Мамочки, меня же посадят. Я не хочу в тюрьму! У меня даже нормальной пижамы для этого нет!

Пульс. Пульс, дура! Проверь пульс!

Я подступаю ближе. Осторожно. Медленно. У меня язык прилип к нёбу, ладони вспотели. Колени подгибаются, но я приближаюсь.

И замечаю – грудная клетка всё-таки поднимается. Медленно. Еле-еле. Но… Он дышит!

– Мамочки… – я чуть не сажусь на попу от облегчения. – Живой…

Я опускаюсь на колени рядом с кроватью, вытаскиваю аптечку. В голове – полный кавардак, мысли скачут, как на адреналине. Но руки работают.

Спасибо, проклятый мед. Что-то во мне переключается – автоматом. Адреналин – он как на экзамене: голова гудит, сердце колотится, а ты шпаришь ответ, потому что выхода нет.

Я сжимаю в пальцах ножницы. Аккуратно – через край – начинаю разрезать рубашку. Не дёргаю, не рву.

Рубашка идёт медленно, но поддаётся. Под лезвием проступает кожа – горячая, загорелая, подрагивающая от спазмов. И тёмное пятно рядом с раной.

Голова трещит. Мысли бегают по кругу, как белки в колесе. Жгут? Нет, не сейчас же? Так, а как правильно рану очищать? А нужно…

Боже, меня штырит так сильно, подбрасывая на волнах паники, что я сейчас собственное имя забуду.

Я зажмуриваюсь. Потом глубоко вдыхаю. И – поехали. Я справлюсь. Надо справиться. Иначе он тут окочурится, а меня потом по уголовке посадят.

Ну, если меня Лавлов не пристрелит.

У меня, в принципе, такой широкий спектр вариантов, аж не знаю, что мне нравится больше.

– Что за нравы, – хрипит Самойлов. – Только отключился, а меня уже лапают. Хотя бы ужином угостила перед тем, как сверху заскакивать.

– Я осматриваю рану! – огрызаюсь, задыхаясь от возмущения.

– Всегда говорил, что у молодёжи хреновый сленг. В наше время отсос так и называли.

Я закатываю глаза так сильно, что они почти не возвращаются обратно. Всё. Всё!

Самойлов невыносим. Абсолютно, бесповоротно, хронически.

Взрослый мужик. С брутальным лицом, которое в любой другой ситуации, возможно, даже показалось бы мне красивым.

А такой раздражающий!

Как он смеет шутить, когда у него дыра в боку?! Я тут пытаюсь не накосячить и не усугубить ситуацию! У меня тут медучебник прокручивается в голове на скорости три страницы в секунду, я дышу через раз, а он – хи-хи, ха-ха.

Придурок!

Это как спасать утопающего, который при этом ещё и комментирует твою грудь. Приятно? Нет. Удобно? Тоже нет. Надо?

Ну, вообще-то, да, потому что, если я его сейчас не зашью, этот шутник может закончить вечер в морге.

В груди жар, в голове – туман, руки дрожат от напряжения, а внутри всё сводит от злости.

Да, я знала, что у мужчин бывают странные приоритеты, особенно в состоянии стресса. Но, боже, не до такой же степени!

Он мог бы хотя бы попытаться быть благодарным. Или тихим. Или… Не знаю… МЁРТВЫМ, чтобы не доставать меня!

Ну ладно, насчёт мёртвым – это уже перебор. Немного. Но ведь правда: я тут из кожи вон лезу, пытаюсь быть взрослой, хладнокровной, собрать всю свою волю, знания, самообладание в один кулак, а он…

Он просто очередной типичный мужлан. С тем самым выражением лица: мол, я тут умираю, но если успею сказать тебе, как ты красиво на коленях смотришься – то умру счастливым.

Плевать ему, что у меня руки трясутся. Что я, вообще-то, до сих пор в шоке. Что я – вежливая, нормальная девочка, которая к такому вообще не готова!

Но нет. Главное – восполнить свои потребности. Получить удовольствие. Хоть от слов, раз уж не дали другого.

– Лежи и не двигайся, – цежу сквозь зубы, злобно глядя на мужчину, который по какой-то непонятной причине считает, что рана в боку – повод для флирта. – Иначе я… Я БДСМ начну практиковать! Кляп найду для тебя и ножом в рану тыкать начну, понял?!

Он хрипло смеётся. Его смех расползается по комнате мягкими толчками. И на долю секунды, вот самую крошечную, кажется, что он не опасный. А просто красивый.

И лицо у него меняется. Мышцы расслабляются, складка между бровей расправляется, и скулы становятся не такими острыми.

Он будто оживает. А когда грудная клетка начинает двигаться чаще от смеха, у меня под пальцами напрягается кожа.

– Тыкаю обычно я, – хмыкает он, не открывая глаз. – Но если уж ты так хочешь кляп… Могу другим тебе рот занять.

– А давай договоримся? – выдыхаю с усилием. – Вот прям договоримся. Ты сейчас запоминаешь все вот эти свои отвратительные фразочки. Копишь их. Как боезапас. И потом, когда уже не будешь истекать кровью, тогда и вывалишь. А пока просто помолчи, а?

Я пылаю. У меня внутри электрические импульсы и желание кого-то сжечь. Если он ещё хоть слово скажет, я либо в обморок упаду, либо придушу его любимой подушечкой.

– Я тут в шаге от того, чтобы сознание потерять, понимаешь? – бубню уже тише. – И если ты продолжишь, то это закончится не медицинской помощью, а криминальной хроникой.

Он усмехается. Не сказать чтобы выглядел впечатлённым. Но, о чудо, замолкает. А я пользуюсь моментом.

Действую, как учили. Открытый доступ к повреждённому участку. Очищаю область от грубых волокон ткани, вытираю кровь.

Вот бы сейчас лекторшу мою сюда. Пусть она посмотрит, как её студенты выживают в полевых условиях.

А говорила, что я кого-то точно угроблю. Подумаешь, разок диагноз перепутала!

Обработка по краю – хлоргексидином. Он щиплет. Мужчина дёргается. Рефлекторно. Это хорошо. Значит, в сознании.

Вижу, как кровотечение пока что венозное, струйного выхода нет, пульсации не видно. Значит, артерию не задело.

Уже хорошо. Но что с раной? По касательной же, да? Просто царапина?!

Голова гудит. Мысли скачут. Я трясусь. Меня бросает то в жар, то в озноб. Всё плывёт. Перед глазами будто рябь.

Но руки работают.

Я упираюсь ладонью ему в живот, пытаясь найти точку опоры. Плотная кожа под пальцами – горячая, а под ней перекатываются тяжёлые, тугие мышцы.

Словно камень под тонкой натянутой кожей. Канаты пресса не просто ощущаются – ими будто под пальцами можно резьбу вырезать.

Не мужчина, а анатомический стенд с глянцем. Тёплым, плотным, пугающе живым.

И в этом тепло – что-то странное. Как будто от него электричество в меня уходит. Под пальцами покалывает, в груди становится тесно, живот начинает тянуть куда-то внутрь.

Не знаю, что это. Но мне срочно нужно перестать об этом думать!

– Ты не так всё делаешь, – цокает он.

– Ох, – я замираю, отвожу взгляд от раны и смотрю ему в лицо. – Ты… Ты знаешь медицину лучше? Знаешь как надо?

– В анатомии точно шарю. Ладошкой не там водить надо. А пониже.

Я рычу сквозь зубы, чуть ли не вою от стыда и злости одновременно. Да чтоб тебя, Самойлов!

Я глубоко вдыхаю, пытаясь собрать волю в кулак. Дышу. Вспоминаю то, чему учили.

Рана всё же слишком глубокая – касательная, судя по входному отверстию. Но сосуды задеты, кровопотеря меня пугает.

Я бормочу вслух всё, что делаю, чтобы успокоиться. Словно голос со стороны, подсказывающий.

Паника внутри ходит кругами, стучит кулаками по груди, дышит мне в уши, напоминая, что я не хирург и не врач, а всего лишь студентка.

Я вспоминаю всё, что учили. Анализирую, выдыхаю. Понимаю, что рана поддаётся склеиванию. Не идеально, но при должной обработке и контроле – возможно.

Я подхватываю аптечку, роюсь в ней лихорадочно. Есть! Медицинский клей!

Купила месяц назад после того, как написала статью для подруги. Вот и спустила все деньги на аптечку.

И что? Придётся потратить всё на этого нахала.

– Сейчас чуть щипать будет, – предупреждаю тихо, глядя на рану.

Тишина.

Я поднимаю взгляд. Он не отвечает. Лицо бледное, неподвижное. Веки опущены.

– Эй? – тяну я, чуть трогая его за плечо.

Ноль реакции.

Он отключился?! Или просто заснул?! Или… Или…

Может, это вообще финт какой-то? Он ждёт, пока я расслаблюсь, чтобы потом наброситься?

Но нет, кажется, он не двигается. Очень надеюсь, что спит! Да даже если и выжидает – пусть.

Стиснув зубы, я начинаю аккуратно обрабатывать рану. Всё внутри сводит от ощущений.

Пульсирует болью даже у меня в голове. А каково ему? Не представляю. Но он даже не пошевелился. Либо у него болевой порог как у слона, либо уже отключился по-настоящему.

Проклятие. Ему бы нормальный стационар, а не моя комнатка с кроватью с барахолки.

Наношу клей вдоль края раны. Он стекает густо, вязко. Жду секунду, прижимаю края.

Кожа слипается, и я даже немного воодушевляюсь. Получилось.

Ещё чуть-чуть, и я не просто испуганная студентка, а самая настоящая героиня дня.

Я выдыхаю. Закончила. У меня дрожат руки так, будто я только что током себя оживляла.

Всё внутри скручено в клубок, ком в горле пульсирует. Я поднимаюсь на ноги и пошатываюсь.

Тело отказывает, принадлежит другой девушке. Не ощущаю себя собой. Словно через мясорубку меня пропустили.

Щёки горят, руки трясутся, желудок крутит, но…

Словно невидимый груз падает с плеч. Груз, о котором я даже не подозревала, но теперь получается сделать глубокий вдох. Расслабиться.

Потому что я понимаю, что за окном – тишина. Ни стрельбы, ни криков.

Всё закончилось. И Самойлов может спокойно поехать в больницу!

Только он всё ещё не двигается. Ни одной пошлой шуточки или угрозы! О Господи, а вдруг я что-то не так сделала?

– Эй, – шепчу и сжимаю его плечо. – Пациент мой пошливый, просыпайся. Время выписки. Кыш.

Ноль реакции.

Серьёзно?

– Ты обязан очнуться хотя бы из уважения к моей будущей медицинской лицензии.

Он не шевелится. Не хмыкает. Не ругается.

Я хватаю его за руку, нащупываю пульс. Подушечки пальцев дрожат. Считаю про себя. Раз. Два. Три…

Пульс ровный. Ритмичный.

Он серьёзно просто вырубился и заснул, пока я лечила его?!

Я сую ладонь ему под подбородок, поднимаю лицо.

– Ну проснись, бандит! Ну хоть глаз приоткрой!

Он только хмыкает сквозь сон, но явно не планирует мою просьбу выполнять.

Блин. И что мне с этим бандитом теперь делать?