Глава 9 · Колонна

4 февраля 1938 года

Дорога на Валенсию петляла между холмами, серыми и голыми под зимним небом. Колонна растянулась три километра – грузовики, санитарные фургоны, несколько легковых машин. Между ними – пешие группы, люди с вещмешками, с винтовками за плечами.

Полковник Родион Малиновский сидел в головной «эмке», смотрел на ползущую мимо обочину. Рядом – водитель‑испанец, молчаливый парень из Барселоны. Сзади – капитан Петров, переводчик и связной.

– Сколько до Валенсии? – спросил Малиновский.

– Сто семьдесят километров, товарищ полковник. Часов восемь, если без происшествий.

Если без происшествий. Малиновский усмехнулся про себя. В Испании всегда что‑нибудь случалось.

Позади, в грузовиках, ехали люди, которых он вывозил из‑под Теруэля. Три сотни человек – остатки советской миссии при интербригадах. Танкисты без танков, лётчики без самолётов, инструкторы, механики, радисты. Те, кого удалось собрать за последние пять дней.

Приказ из Москвы пришёл тридцатого января – короткий, недвусмысленный. «Начать эвакуацию личного состава. Приоритет – специалисты с боевым опытом. Срок – две недели».

Две недели. Малиновский покачал головой. Он бы и сам давно начал вывозить людей, если бы мог. Но без приказа – нельзя. А теперь – приказ есть, и нужно успеть.

Вчера интербригады отвели с передовой. Официально – на отдых и переформирование. Неофициально – чтобы не попали под удар, который вот‑вот обрушится с севера.

Малиновский знал: франкисты готовят что‑то большое. Разведка докладывала о сосредоточении войск в Сьерра‑де‑Паломера – сто тысяч человек, пятьсот орудий. Кавалерийская дивизия Монастерио, марокканский корпус Ягуэ, итальянцы. Всё это нависало над республиканскими позициями к северу от Теруэля.

Удар мог начаться в любой день. Может, завтра. Может, послезавтра.

И когда он начнётся – тонкая линия испанских дивизий не выдержит.

Колонна остановилась у развилки – впереди что‑то случилось. Малиновский вышел из машины, пошёл вдоль обочины.

Февральский ветер бил в лицо, холодный, с привкусом пыли. После теруэльских морозов – почти тепло, градусов пять выше нуля. Но люди всё равно кутались в шинели, в одеяла, во что придётся.

Он прошёл мимо грузовика с ранеными – санитарный фургон, красный крест на брезенте. Внутри – стоны, запах йода и крови. Теруэль оставил много калек. Обморожения, осколочные ранения, контузии. Некоторые не доживут до Валенсии.

Дальше – грузовик с немцами из батальона Тельмана. Или с тем, что от него осталось. Из двух тысяч человек, вошедших в бой в январе, уцелело меньше четырёхсот. Остальные – в земле под Мулетоном, в госпиталях, в списках пропавших без вести.

Один из немцев узнал Малиновского, поднял кулак в салюте.

– Рот Фронт, товарищ полковник!

– Рот Фронт, – ответил Малиновский.

Лицо у немца было серым, осунувшимся. Глаза – пустые, как у человека, который видел слишком много смертей. Таких лиц здесь было много.

Впереди, у развилки, столпились люди. Малиновский протолкался сквозь толпу.

Причина остановки – перевёрнутый грузовик. Слетел с дороги на повороте, лежал на боку в канаве. Рядом – разбросанные ящики, какие‑то тюки. Водитель сидел на обочине, держался за голову – жив, но оглушён.

– Что в грузовике? – спросил Малиновский.

– Запчасти, товарищ полковник, – ответил кто‑то. – Для танков.

Запчасти для танков, которых уже нет. Малиновский махнул рукой.

– Оттащить машину с дороги. Груз – если можно поднять за десять минут, грузите в другие машины. Если нет – бросаем. Времени нет.

Люди засуетились. Малиновский смотрел, как они работают – быстро, слаженно, без лишних разговоров. Война научила.

Через пятнадцать минут колонна двинулась дальше.

К полудню добрались до городка Сагунто – древние стены на холме, узкие улочки, запах моря. До Валенсии оставалось тридцать километров.

Малиновский приказал остановиться на час – дать людям отдохнуть, поесть. Грузовики выстроились вдоль главной улицы, люди разбрелись по городу в поисках воды и еды.

Он сам зашёл в маленькую таверну на площади. Внутри – полумрак, запах жареной рыбы, несколько местных за столами. На стене – республиканский плакат, выцветший, с оторванным углом.

Хозяин – старик с седыми усами – принёс вино и хлеб. Смотрел на советского командира с любопытством и чем‑то похожим на надежду.

– Вы из России? – спросил он по‑испански.

– Да.

– Вы уезжаете?

Малиновский помедлил.

– Некоторые – да.

Старик кивнул. В глазах его не было упрёка – только усталость.

– Мой сын воевал под Мадридом. Погиб в ноябре, в тридцать шестом. – Он помолчал. – Вы хорошо дрались. Все говорят – русские танкисты, русские лётчики. Храбрые люди.

– Испанцы тоже храбрые, – сказал Малиновский.

– Храбрости мало. – Старик покачал головой. – Нужны самолёты, пушки. А у Франко – немцы, итальянцы. У нас – только храбрость.

Он отошёл, оставив Малиновского одного.

Полковник пил кислое местное вино и думал о том, что старик прав. Храбрости было мало. Республика проигрывала – медленно, кроваво, но неотвратимо. И он, Малиновский, уезжал. Увозил своих людей, оставляя испанцев одних.

Это было правильно – с военной точки зрения. Сохранить кадры, сохранить опыт. Не класть советских специалистов в испанскую землю.

Но легче от этого не становилось.

В два часа дня колонна въехала в Валенсию.

Город встретил их суетой, толпами на улицах, гудками автомобилей. Столица республики – шумная, пыльная, переполненная беженцами с севера. На стенах – плакаты, лозунги, портреты. «Но пасаран». «Все на защиту Мадрида». «Смерть фашизму».

Малиновский смотрел на эти плакаты и думал: ещё год. Может, полтора. Потом – всё это исчезнет. Плакаты сорвут, лозунги забудут. Придёт Франко, и начнётся другая жизнь. Для тех, кто выживет.

Колонна свернула к порту. Здесь было тише – склады, краны, запах соли и мазута. У причала стоял советский транспорт «Курск» – серый, неказистый, с красным флагом на корме.

Капитан Петров выскочил из машины, побежал к трапу – договариваться о погрузке. Малиновский остался у машины, закурил.

К нему подошёл человек в кожаной куртке – плотный, невысокий, с цепким взглядом. Малиновский узнал его: майор Орлов, резидент НКВД в Испании. Неприятный тип, но влиятельный.

– Товарищ полковник, – Орлов кивнул. – Хорошо добрались?

– Нормально. Один грузовик потеряли.

– Люди?

– Все целы.

Орлов кивнул, достал папиросу.

– Я тут по другому делу. Груз для «Курска». Особый груз.

– Какой груз?

Орлов помолчал, пыхнул дымом.

– Самолёт. Немецкий. «Мессершмитт».

Малиновский почувствовал, как что‑то ёкнуло внутри. «Мессершмитт». Тот самый, который он упоминал в телеграмме. Который лежал на аэродроме под Барселоной.

– Его уже доставили?

– Вчера ночью. Разобрали на части, упаковали в ящики. Пять тонн груза. Сейчас везут сюда.

– Откуда?

– Из Сабадели. Гнали на трёх грузовиках, через Таррагону. Чуть не попались – франкистская авиация бомбила дорогу. Но проскочили.

Малиновский затянулся папиросой.

– Москва очень ждёт этот самолёт, – продолжил Орлов. – Лично товарищ Сталин приказал: доставить любой ценой.

– Я знаю.

– Тогда вы понимаете: «Курск» не уйдёт, пока груз не будет на борту. Ваши люди подождут.

Малиновский посмотрел на него.

– Мои люди ждали достаточно. Раненые – в грузовиках. Каждый час – это жизни.

– Я понимаю. Но приказ есть приказ.

Пауза. Малиновский смотрел на серую громаду «Курска», на суету у причала.

– Сколько ждать?

– Грузовики будут через два‑три часа. Погрузка – ещё час. К вечеру – выйдем.

– Хорошо. Но мои люди грузятся первыми. Раненые – в лазарет. Остальные – в трюмы. А ваш самолёт – в последнюю очередь.

Орлов пожал плечами.

– Как хотите. Главное – чтобы груз был на борту.

Он развернулся и ушёл. Малиновский смотрел ему вслед.

«Мессершмитт». Главный трофей этой войны. Машина, которая убивала советских лётчиков над Мадридом и Теруэлем. Теперь – в ящиках, на пути в Москву.

Там её разберут, изучат, поймут. И, может быть, найдут способ победить.

Ради этого – стоило терпеть Орлова и ждать лишние три часа.

Погрузка началась в четыре.

Раненых переносили на носилках – осторожно, медленно. Корабельный врач встречал каждого, сортировал: этого – в лазарет, этого – в каюту, этого… Малиновский видел, как врач качает головой над одним из носилок. Не довезём.

Остальные поднимались по трапу сами – усталые, грязные, с вещмешками и скатками. Немцы из батальона Тельмана, французы из «Парижской коммуны», американцы из батальона Линкольна. Интернационал – измотанный, поредевший, но живой.

Советские специалисты держались отдельно – негласное правило. Танкисты, лётчики, артиллеристы. Люди, которые официально «никогда не были в Испании». Добровольцы, о которых не писали газеты.

Малиновский стоял у трапа, смотрел, как они проходят мимо. Многих знал по имени, со многими воевал бок о бок. Капитан Быков – танкист, горел дважды, лицо в шрамах от ожогов. Старший лейтенант Семёнов – лётчик, три сбитых «фиата» и «хейнкель». Механик Кравчук – золотые руки, мог починить что угодно из чего угодно.

– Товарищ полковник, – Быков остановился рядом. – Правда, что война проиграна?

Малиновский помолчал.

– Эта война – да. Но будет другая.

– С немцами?

– Да.

Быков кивнул. Лицо его – изуродованное, страшное – было спокойным.

– Тогда хорошо, что едем домой. Там пригодимся.

Он пошёл дальше, вверх по трапу. Малиновский смотрел ему вслед.

Будет другая война. Большая война, страшная война. И эти люди – обожжённые, израненные, видевшие смерть – будут в ней воевать. Будут учить других тому, чему научились здесь.

Ради этого – стоило их вывезти.

Грузовики с «мессершмиттом» прибыли в шесть вечера – три крытых машины, в сопровождении броневика. Орлов суетился вокруг, командовал разгрузкой.

Малиновский подошёл, посмотрел на ящики. Большие, деревянные, с немецкой маркировкой – кто‑то не потрудился её закрасить. В одном из ящиков угадывались очертания крыла, в другом – фюзеляжа.

– Цел? – спросил он.

– Почти, – ответил Орлов. – Хвостовое оперение повреждено, но восстановимо. Двигатель – в порядке. Приборы – целы. В Москве соберут.

Ящики поднимали краном – медленно, осторожно. Грузчики работали молча, понимая важность.

К Малиновскому подошёл молодой лётчик – испанец, один из тех, кого он включил в список на эвакуацию. Рамон Гарсия, двадцать три года, восемь боевых вылетов на И‑16, два сбитых.

– Товарищ полковник, – Рамон говорил по‑русски с сильным акцентом, но понятно. – Это правда «мессершмитт»?

– Правда.

– Я дрался с ними. Над Теруэлем. – Рамон смотрел на ящики с ненавистью и восхищением. – Быстрые, сволочи. Быстрее наших.

– В Москве разберутся, почему.

– И сделают лучше?

Малиновский посмотрел на молодого испанца. Тот ехал в чужую страну, в чужую жизнь. Оставлял всё – семью, друзей, родину. Потому что здесь его ждала смерть, а там – хотя бы шанс.

– Сделают, – сказал он. – Обязательно сделают.

«Курск» отошёл от причала в девять вечера.

Малиновский стоял на палубе, смотрел, как огни Валенсии тают в темноте. Рядом – несколько человек, таких же, как он. Молчаливых, усталых.

Город уходил за корму – плакаты, лозунги, надежды. «Но пасаран». Не пройдут. Но они прошли. Или пройдут – через год, через полтора. Это было неизбежно.

Малиновский думал о тех, кто остался. Об испанцах, которые будут драться до конца. Об интербригадовцах, которых ещё не вывезли. О старике в таверне, чей сын погиб под Мадридом.

Война продолжалась. Здесь – и там, далеко на востоке, где другой диктатор точил другой меч.

– Товарищ полковник, – голос Петрова вывел его из раздумий. – Радиограмма из Москвы. Просят подтвердить отправку груза.

– Подтверди. Груз на борту. Идём домой.

Петров ушёл. Малиновский остался один.

Он смотрел на чёрное море, на звёзды над головой. Думал о «мессершмитте» в трюме – мёртвой машине, которая расскажет живым о смерти. О людях на койках в лазарете – раненых, которые, может быть, выживут. О молодом испанце Рамоне, который летел в неизвестность.

Завтра – или послезавтра – франкисты ударят под Теруэлем. Кавалерия Монастерио, танки, марокканцы. Республиканские дивизии будут смяты, тысячи людей погибнут или попадут в плен.

А он, Малиновский, будет в море. В безопасности. С грузом, который важнее жизней.

Это было правильно. Это было необходимо.

Но легче от этого не становилось.

Корабль шёл на восток, в темноту. За кормой оставалась Испания – горящая, истекающая кровью, проигрывающая свою войну.

Впереди ждала Москва. И другая война, которая ещё только начиналась.