Глава 32 · Дневник

2 декабря 1938 года. Ближняя дача. Ночь.

Дом спал. Охрана – снаружи, за окнами. Прислуга – в дальнем крыле. Светлана – в своей комнате, давно уснула.

Сергей сидел в кабинете, перед ним – тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте. Обычная тетрадь, каких тысячи. Но эту он прятал – в сейфе, за папками с документами. Никто не знал о её существовании.

Дневник.

Единственное место, где он мог быть собой. Не Сталиным – вождём, хозяином, отцом народов. Не товарищем Сталиным – которому докладывают, которого боятся, которому лгут. Просто Сергеем. Человеком из другого времени, заброшенным в чужое тело, в чужую жизнь.

Он открыл тетрадь, взял ручку.

*'2 декабря 1938 года.*

*Год заканчивается. Второй год в этом теле, в этом времени. Иногда кажется – прошла вечность. Иногда – будто вчера очнулся в кремлёвском кабинете, не понимая, где я и кто я.*

*Кто я?*

*Этот вопрос не даёт покоя. Днём – некогда думать. Совещания, доклады, решения. Люди, которые смотрят и ждут приказов. Бумаги, которые нужно читать. Проблемы, которые нужно решать. Днём я – Сталин. Играю роль, которую знаю по книгам и фильмам. Получается, кажется, неплохо. Никто не заподозрил.*

*Но ночью – сомнения. Ночью я снова Сергей. Программист из Москвы двадцать первого века. Человек, который читал о Сталине, но никогда не думал, что станет им.*

*Стал ли? Или просто притворяюсь?*

*Память Сталина – здесь, в этой голове. Обрывки, фрагменты. Лица, имена, события. Иногда всплывают сами – неожиданно, пугающе. Я знаю людей, которых никогда не встречал. Помню разговоры, которых не вёл. Чувствую эмоции, которые не мои.*

*Это – он. Прежний хозяин этого тела. Мёртвый? Спящий? Ждущий момента, чтобы вернуться?*

*Не знаю. Боюсь узнать'.*

Сергей отложил ручку, потёр глаза. Усталость накапливалась – не физическая, другая. Усталость от двойной жизни. От необходимости постоянно играть роль.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом – темнота, редкие огни охраны. Тишина подмосковной ночи.

Вернулся к столу, продолжил писать.

*'Сегодня разговаривал со Светланой. Она заметила.*

*– Папа, ты изменился, – сказала она. Просто, по‑детски. Ей двенадцать, но она умная. Наблюдательная.*

*– Как изменился? – спросил я.*

*– Раньше ты был… строже. Сердитее. А теперь – другой. Добрее, что ли.*

*Добрее. Сталин – добрее. Если бы она знала.*

*Я не знал, что ответить. Сказал что‑то про работу, про усталость. Она кивнула, но взгляд был… непонятный. Будто пыталась разгадать загадку.*

*Дети видят больше, чем взрослые. Взрослые – слепы. Они видят то, что ожидают увидеть. Сталин – значит, Сталин. Вождь, хозяин. Им не приходит в голову, что внутри – кто‑то другой.*

*А Светлана – смотрит и думает. Сравнивает отца, которого помнит, с отцом, который есть сейчас. И видит разницу.*

*Опасно? Возможно. Но я не могу притворяться перед ней. Не хочу. Она – единственный человек в этом мире, с которым я могу быть почти честным. Почти – потому что правду сказать нельзя. Она не поймёт. Никто не поймёт.*

*Я – попаданец. Пришелец из будущего. Звучит как дешёвая фантастика. Но это – моя реальность'.*

Он перелистнул страницу. Предыдущие записи – короткие, отрывочные. Даты, события, мысли. Хроника чужой жизни, которая стала своей.

*«15 января 1938 года. Первый день. Очнулся в кабинете. Не понимал, что происходит. Поскрёбышев принёс бумаги – смотрел на меня странно. Я молчал, делал вид, что читаю. К вечеру – начал понимать».*

*«3 февраля 1938 года. Берия. Вызвал его, долго разговаривали. Умный, опасный. Но управляемый. Если знать, как».*

*«17 марта 1938 года. Остановил процесс над Бухариным. Рискованно, но необходимо. Нужны специалисты, а не трупы».*

*«5 мая 1938 года. Встреча с Кошкиным. Танк А‑32. Будущий Т‑34. Если получится – изменит войну».*

*«12 августа 1938 года. Хасан. Победили, но какой ценой? Армия не готова. Совсем не готова».*

Страницы, страницы, страницы. Год жизни – в коротких записях.

* * *

Сергей вернулся к сегодняшней дате, продолжил.

*'Иногда я думаю – а что, если это сон? Что, если я сейчас лежу в больнице в своём времени, в коме, и всё это – бред умирающего мозга?*

*Было бы проще. Проще – знать, что это не настоящее. Что я не несу ответственности за миллионы жизней. Что мои решения – не решения вовсе, а просто фантазии.*

*Но это – не сон. Слишком реально. Слишком больно. Слишком… долго.*

*Год. Целый год я живу этой жизнью. Встаю в шесть утра, работаю до полуночи. Читаю отчёты, подписываю приказы, разговариваю с людьми, которые были мертвы за восемьдесят лет до моего рождения.*

*Это – реальность. Моя реальность. Нравится мне или нет'.*

Он встал, прошёлся по кабинету. Ноги затекли от долгого сидения. Тело – пожилое, уставшее. Пятьдесят девять лет по документам. В моём времени – средний возраст. Здесь – почти старость.

Сколько ему осталось? Сталин умер в пятьдесят третьем – значит, ещё пятнадцать лет. Если история повторится. Если он не изменит что‑то настолько сильно, что изменится и это.

Пятнадцать лет. Или меньше. Или больше. Неизвестность.

Он вернулся к столу.

*'Главный вопрос – зачем? Зачем я здесь?*

*Если есть какая‑то высшая сила, которая забросила меня сюда – чего она хочет? Чтобы я изменил историю? Спас миллионы жизней? Выиграл войну меньшей кровью?*

*Или это – случайность? Квантовый скачок, флуктуация реальности, что‑то, чего наука моего времени ещё не понимала?*

*Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.*

*Но если я здесь – значит, нужно что‑то делать. Нельзя просто сидеть и смотреть, как история катится к катастрофе. Двадцать семь миллионов погибших. Двадцать семь миллионов – цена победы в той войне, которую я знаю.*

*Можно ли уменьшить эту цену? Можно ли спасти хотя бы часть?*

*Пытаюсь. Каждый день – пытаюсь. Танки, самолёты, командиры, заводы. Тысячи мелких решений, которые, может быть, сложатся во что‑то большое.*

*Или не сложатся. История – упрямая штука. Она сопротивляется изменениям. Река находит новое русло, если перекрыть старое. Может, что бы я ни делал – результат будет тем же?*

*Не знаю. Но попытаться – должен'.*

Часы на стене показывали третий час ночи. Нужно спать – завтра снова работа. Совещание в десять, потом – доклады, встречи, бумаги.

Но сон не шёл. Мысли кружились, не давая покоя.

Сергей написал ещё несколько строк.

*'Чкалов. Сегодня думал о нём.*

*В моей истории он погиб пятнадцатого декабря. Через тринадцать дней. Испытывал И‑180, отказ двигателя, падение.*

*Я отложил полёт. Запретил – до полной готовности машины. Чкалов согласился – неохотно, но согласился.*

*Спасёт ли это его? Или судьба найдёт другой способ?*

*Не знаю. Не могу знать. Могу только надеяться.*

*Каждый спасённый человек – это маленькая победа. Маленькое доказательство того, что история – не приговор. Что будущее – не предопределено.*

*Или это – самообман? Утешение для совести?*

*Тоже не знаю.*

*Много чего не знаю. Больше, чем знаю. И это – страшно. Страшнее всего'.*

Он закрыл тетрадь, убрал в сейф. Повернул ключ, проверил – заперто.

Дневник – его единственная тайна. Единственное место, где он мог быть честным. Если его найдут – конец. Не расстреляют – кто расстреляет Сталина? Но решат, что сошёл с ума. Уберут тихо, заменят кем‑то другим.

А может – и не решат. Может, примут за шифр, за код. Параноики везде видят заговоры.

Неважно. Главное – не найдут. Он осторожен.

Сергей вышел из кабинета, прошёл по тёмному коридору. Мимо комнаты Светланы – дверь приоткрыта, видно кровать, спящую фигурку под одеялом.

Остановился, смотрел.

Светлана Аллилуева. В его истории – дочь тирана. Женщина с трагической судьбой – эмиграция, возвращение, снова эмиграция. Умерла в восемьдесят пятом, в Америке, одинокая и забытая.

Здесь – просто девочка. Двенадцать лет, рыжие волосы, веснушки. Читает Каверина, мечтает о Севере. Не знает, что её отец – не её отец. Что человек, которого она называет папой – пришелец из другого мира.

Сергей стоял, смотрел. Чувствовал – что‑то странное. Нежность? Привязанность? Любовь?

Он не знал её раньше. В своей жизни – не имел детей. Был женат, развёлся, жил один. Работа, компьютеры, книги по истории. Одинокий программист средних лет.

А теперь – дочь. Не своя, чужая. Но – своя тоже. Потому что он здесь, в этом теле. Потому что она смотрит на него и видит отца.

Странное чувство. Пугающее и тёплое одновременно.

Сергей тихо прикрыл дверь, пошёл дальше. К своей спальне, к пустой широкой кровати.

Завтра – новый день. Новые решения, новые проблемы. Новые попытки изменить историю.

А сейчас – спать. Если получится.

**3 декабря 1938 года. Утро**

Светлана ждала его за завтраком – непривычно рано для выходного дня.

– Папа, можно спросить?

– Спрашивай.

Она помялась, ковыряя вилкой омлет.

– Ты… ты скучаешь по маме?

Сергей замер. Мама – Надежда Аллилуева. Застрелилась в тридцать втором. Шесть лет назад.

Он не знал, что ответить. Не помнил её – ни из своей памяти, ни из памяти Сталина. Только факты из книг: красивая, умная, несчастная. Не выдержала жизни с тираном.

– Скучаю, – сказал он наконец. Это было правдой – в каком‑то смысле. Он скучал по тому, чего никогда не имел.

– А почему она… – Светлана не договорила.

– Она болела, – сказал Сергей. Стандартная версия, официальная. – Сердце.

Светлана посмотрела на него – долго, внимательно. Она знала правду – или догадывалась. Дети узнают такие вещи, даже если им не говорят.

– Папа, – сказала она, – ты не виноват.

Сергей вздрогнул.

– В чём?

– В том, что она умерла. Ты не виноват.

Он смотрел на неё – на двенадцатилетнюю девочку, которая утешала его. Утешала – за что‑то, чего он не делал. За вину другого человека, в чьём теле он жил.

– Спасибо, – сказал он. Голос дрогнул – неожиданно для него самого.

Светлана встала, обошла стол, обняла его. Молча, крепко.

Сергей обнял её в ответ. Чужую дочь, которая стала своей. Единственного человека в этом мире, который любил его – не Сталина, а его. Того, кем он был на самом деле.