2

Я оттолкнул её лицо, чтобы больше его не видеть. Боялся, если посмотрю, размякну, а этого нельзя допустить.

Она упала на траву, а я повернулся и пошел в дом.

Если бы я напился и валялся бы как обычно в своей спальне, не увидел бы, как пошла она в парк, может быть сегодня её девственные губы не коснулись бы моего члена, но я не напился…

И ей не повезло.

В тот момент, когда я увидел её в проёме двери — ей не повезло больше, чем всем остальным. Не повезло родиться с такой внешностью, которую я ищу уже сколько чертовых лет. Не дней, лет.

Ей придётся остаться. На сколько, это подскажет моё больное воображение. Когда оно насытится и перестанет снова и снова требовать её.

С самого первого взгляда я понял — вот Она.

Эти стройные ноги, полная высокая грудь, эти волосы, спадающие светлыми прядями на плечи… И это лицо. Такого лица я ждал давно. Вот оно, передо мной.

Светлое чистое, но такое порочное в своей чистоте. Оно обещает мне много порока очень много. Я хочу его. Это лицо, эту грудь, эти ноги.

Но я держусь. Пока держусь. Не выпускаю того зверя что живёт во мне. Монстра, который требует жертву. Чудовище, которое не унять, как только оно почувствует ту самую жертву.

Пока мы только в самом начале пути, в самом его начале. Не хочу всё испортить. Вот сейчас я просто не удержался, потому что как только вижу её, мой чертов член принимается жить своей жизнью. Раньше такого не было.

До неё были другие, и мои тщетные попытки найти ту самую, которую хочу. Вечное раздражение, срывы. Почти всегда я оставался неудовлетворен.

Ну как, кончить это ещё не получить удовлетворение. Кончить это — просто кончить.

Злость моя уже зашкаливала. Безумные выпады, нападения на прислугу.

Всё не то, все не те. Я уже перестал замечать отличия. Покупал одну за другой. Брал и выбрасывал. И снова брал…

Я хочу одну, это правда. Но такую, от которой сдурею. Загнусь, упаду ей в ноги и буду целовать пальцы.

А тут…

Один взгляд и я понял — Она.

Ладно, посмотрим, как далеко мне удастся зайти.

В гостиной я плеснул себе виски, выпил залпом, дернул шнурок звонка. Через минуту вошла сонная, испуганная горничная.

— Пойди, найди её, у калитки, в парке.

— Слушаюсь, — она исчезла за дверью, а я пошел к себе.

В комнате, не раздеваясь, упал на кровать. И снова попал в окружение этого сумасшествия. Вспомнил губы мягкие, налитые. Они одни способны поднять мой член, за секунду, они одни…

Волосы, мне хотелось не отпускать их никогда и сжимать, чтобы боль постоянно отражалась в её лице…

Утомленный ночными похождениями и ослабленный выпитым виски я наконец заснул, хоть за окном уже брезжил рассвет.

— Эрик!

Я открыл глаза и оторвал голову от подушки. Снова будет ругать за вечеринку. Моя любимая единственная и неповторимая сестра.

— Эрик, ты обещал, что не будешь устраивать сборищ! Но сам не выполняешь обещания.

— Малышка отстань, я спать хочу.

— А мне всё равно, вставай, — она хлопнула меня по спине ладошкой и толкнула разъярённая и такая смешная.

Я бы сейчас посмеялся, но действительно очень хочу спать.

— Какие ещё сборища, ты о чём? — вздохнул и повернул голову.

Потом упёрся локтями в кровать и посмотрел на смятую простыню.

— Думаешь, я не знаю, что там творится на этих пьяных вечеринках? — возмущалась Лейла.

— Малыш отстань, я устраиваю тебе музыкальные встречи, а они мне тоже не очень нравятся.

— Что ты имеешь против Бетховена?

— Да собственно ничего. Я тебе не запрещаю и ты не запрещай мне развлекаться, так как я хочу.

— Но это отвратительно.

— Я тебя умоляю.

Я снова лёг и попытался вспомнить, что мне только что снилось. Кажется, а точно, вспомнил ночной минет и перевалился на бок, осмотрел похмельным взглядом комнату.

Черт не выдержал, пошел вперёд, не по плану, не по удовольствию. Забылся, алкоголь меня поторопил, сбил столку. И она. Нужно пойти посмотреть, что там она.

Я сел на кровати.

Да к черту, что на неё смотреть, надеюсь, она не была в таком сильном шоке.

Ладно. Я встал, пошатнулся, подошел, налил себе воды. В горле ком, сухость и какая-то дрянь. Вода влилась и пообещала облегчение. Я налил второй стакан, плеснул себе в лицо.

— С ума сошел, — сказала Лейла и пошла из комнаты.

Я за ней.

— Не трогай меня, ты мокрый.

Она пошла быстрее и скрылась за углом, а я пошел на второй этаж, по коридору прошел и остановился у комнаты с торчащим в двери ключом. Постоял немного, потом положил руку на ключ и повернул.

Дернул дверь, открыл и вошел в комнату.

Как вошел, сразу остановился. Взгляд мой замер.

Передо мной кровать, на ней она — Виола. Раскинула руки и тихо спит. Её изящная спина в изгибе, круглые ягодицы прикрыты простынёй. Я подхожу, беру эту простынь двумя пальцами и медленно тяну, она соскальзывает и открывает моему взору что-то невообразимо потрясающее.

Да Джон был прав. Задница у неё умопомрачительная. Даже этот старый пёс был в шоке, когда увидел её на аукционе. Знает же дед, что мне надо. Опыт.

Я вздохнул удовлетворенно. Посмотрел на тонкие складочки, которые виднелись сразу за анусом и облизал губы.

Да, девочка, да…

Моя мать была шлюхой.

Это потом я узнал, что отец просто выкупил её из какого-то грязного борделя в Мадриде, в котором она обслуживала по двадцать мужиков за ночь. Она была русской.

Отец сам рассказал мне об этом, когда нажрался как свинья и хотел унизить меня, показать что я никто, выблядок который и не достоин сидеть с ним за одним столом.

Тогда мне было двенадцать. Помню, как сидел и слушал и смотрел на его мерзкую рожу. И ненавидел. Страшно ненавидел.

Уже тогда я хотел его убить. Ещё ребёнком мечтал по ночам перерезать ему горло. Даже вставал, подходил к его комнате, слушал, как он храпит или трахается с очередной шлюхой.

Как я его ненавидел. Каждый день, каждую минуту. Кожа моя пропиталась этой ненавистью. Скорее всего, потому что он так же ненавидел меня. Сына шлюхи, которую он полюбил.

Она умерла вскоре после того, как родила меня. А я остался вечным напоминанием о его грязной любви.

Потом он женился снова, на матери Лейлы. На Софии, тоже русской. У отца была какая-то болезненная страсть к русским женщинам. Не знаю откуда он вытащил Софию, может тоже из какого-то борделя, об этом отец никогда не говорил.

Я ненавидел их обоих.

Она могла бы стать мне матерью, но брезгливое ко мне отношение сыграло с ней злую шутку. Если бы она была хоть немого ласковой со мной, возможно потом это могло спасти ей жизнь. Но она пренебрегала мной, как и отец и получила то что заслужила.

Она тоже умерла.

Мой отец толкнул Софию и она ударилась головой об решетку камина. Она лежала там долго, в своём блестящем платье цвета изумруда и смотрела на меня молящим взглядом. Она просила позвать на помощь, но я не позвал, хотя мог.

Наверное, именно тогда, в минуты своей медленной смерти она поняла, как неправильно поступала со мной. Она любила только Лейлу, и не любила меня. Но именно я держал её жизнь в своих руках и отпустил в тот момент, когда мне было удобно.

Этот её взгляд часто снится мне. В нём и просьба, и мольба, и проклятье. В нём даже сожаление…

Кто из них повлиял на меня, я не знаю. Наверное, все вместе.

Отец мой умер прямо за столом, обжираясь и напиваясь. Помню, как кричали две полуголые шлюхи, когда он упал лицом в тарелку.

Все они ушли, а я остался. И Лейла осталась. Мы остались с ней вместе.

И отныне единственный человек, которого я любил это моя маленькая сестра.

После смерти отца Джон, его помощник, стал нашим опекуном. Этот человек видел всё, знает всё. Знает меня и любит меня. Поэтому сделал всё, чтобы дальнейшая моя жизнь не утратила правильного направления. За это я благодарен ему.

Он удержал меня на краю пропасти, не дал кинуться в омут порока. А я хотел. В тот момент, когда почувствовал долгожданную свободу. Хотел пойти и насладиться ей. Джон меня удержал.

И держал долго, пока мои желания не обуздались, не приняли форму и не выстроились в подробные пункты.

После университета, где я отшельником учился, не подпуская к себе ни друзей, ни подруг я вступил в право наследования компанией моего отца. В последние годы его управления всё было очень плачевно и мне пришлось спать в офисе и заставлять сотрудников работать на износ, чтобы вытянуть её из петли, которая затягивалась всё сильнее в виде долгов.

Несколько раз я порывался всё бросить, уйти, продать, заняться чем-то ещё, но дело, которое досталось мне от отца, я считал обязанным сохранить. Не знаю даже, что помогало мне больше, желание всё это сохранить, или былая ненависть к моему отцу.

На ней я многое выдержал, только лишь на этой ненависти. Она заставляла сцепить зубы и идти дальше и доказывать, доказывать.

Теперь спустя столько лет, понимаю почему я такой. Не будь той ненависти, и желания доказать самому себе, что сын шлюхи тоже может быть на что-то способен, возможно я не добился бы ничего, и не имел бы столько, сколько имею теперь.

У меня есть всё, чего я только могу пожелать.

Единственное чего не хватает это чувства, которого я никак не могу найти. Много лет ищу, но понимаю всё не то, все не те…

Что-то происходит.

С того вечера, когда я впервые раздвинул ей ноги.

Состояние ребёнка получившего именно ту игрушку, с которой он мечтал поиграть и хочет играть без конца. Долго.

Теребить её, дергать, бить и любить.

Мысли всё время на втором этаже. Иногда на третьем.

Разум судорожно решает что делать дальше. Что вначале, как потом.

Какой будет эта игра?

То что она будет приятной, я не сомневался. Жесткой — да.

Хочу ли я сломать эту игрушку? Нет.

Просто смотреть, как она ломается, но не ломать окончательно. Хочу терзать её мучить, но не ломать.

— Нам непременно нужна эта сделка. Если нет, то Братья Круз окажутся на шаг впереди нас, а этого никак нельзя допустить… — ворвался в сознание и спугнул мысли о Виоле голос Лопеса, моего первого помощника.

— Делайте как лучше, — кинул я рассеянно и взгляд Лопеса тут же схватился за моё лицо.

— Вы не заболели Эрик? Что-то вы какой-то бледный сегодня.

Да понимаю, необычно. Чтобы я бывал равнодушен в деловых разговорах. Никак не могу переключится, хотя раньше за собой такого не замечал.

Мне было всё равно, какая шлюха сидит у меня на втором этаже. После каждой ночи разврата, я возвращался в нормальную жизнь легко и непринуждённо. Каждая такая ночь добавляла мне деловой энергии вдвойне.

Стоило утолить свою ярость, дать ей новую жертву, как на работе я совершал чудеса неподвластные пониманию конкурентов. Я всегда сносил их сделки, перебивал договорённости. Я просто акула в бизнесе.

Но вот, уже второй день замечаю за собой некоторую деловую вялость. Это нехорошо. Нужно поскорее утолить жажду ярости.

Мышцы застоялись, они хотят совершить движения, от которых потянуться, пустят быстрее циркулировать кровоток. Они хотят наносить удары, стягивать, вязать, натягивать душить и шлёпать.

Теперь они хотят этого особенно остро. Я должен им это дать. Я должен дать своему телу удовольствие, которого оно просит.

— Да что с тобой, — возмущённо глянул Лопес, когда дверь за партнёрами закрылась, после деловой встречи, где я опять был не очень активен, — это важная сделка Эрик, нельзя всё испортить.

Я смотрел в окно задумчиво и снова равнодушно. Сегодня апатия к работе.

— Наверное, я немного устал.

— Возьми себя в руки, наконец. Отдохнёшь потом, нам неделю их мурыжить и если ты будешь сидеть с кислым лицом, сделки нам не видать, как собственных ушей.

Эти слова меня немного взбудоражили. За последние два года у нас ещё ни одна сделка не сорвалась. Не стоит допускать, чтобы это случилось и теперь.

— Я соберусь, не волнуйся, — глянул я на Лопеса.

Не зря нанял его пару лет назад. У него хватка питбуля, если вцепится в заказчика, уже не отпустит. Хоть и есть в нём что-то непонятное моему уму. Но всё компенсируется количеством сделок, которые он совершает для компании.

Иногда он смотрит на меня прищурив глаз и тогда я думаю, что он намного больше понимает меня, чем показывает. Ну и хрен с ним. Он подчиненный, а я хозяин, какая разница как он смотрит.

Даже если о чём-то догадывается, то это не его собачье дело.

Еду домой. В свой чертов дом, который много лет ненавижу, только потому что он принадлежал моему отцу. Потом как-то свыкся с этой ненавистью к дому и даже стал получать от неё удовольствие. Не могу отказаться от этого насилования собственных чувств. Это направится мне больше всего.

А несколько лет назад к этому насилованию мозга, добавил ещё насилование тела.

Помню, как это произошло, когда одна шлюха ударила меня по щеке, а я в ответ ударил её. Тогда я испытал удовольствие подобное оргазму. Небольшое, но удовольствие.

Мне захотелось повторить его и тогда я ударил ещё и ещё…

Джону пришлось замять ту историю. Он один понял что происходит со мной. С тех пор он делает всё, чтобы удовлетворить эту мою страсть, он как никто понимает мою от неё зависимость.

Много лет я думал, что это зависимость. От действий. От понимания собственной силы. От вкладывания, внезапно рождавшейся ярости в удар плети, порой разрывающий кожу. От силы, с которой сжимаются мои пальцы на чьей-то шее. От всего этого, я был зависим.

Думал, что зависим от этих действий, но внезапно эта вера пошатнулась.

Я понял, что завишу теперь не от действий, а от человека.

Зависим от неё, от Виолы, от тела… её тела…

Еду домой, плавно поворачивая, трогаю кожу руля и вспоминаю бархатную кожу Виолы. Я выбит из колеи, растерян, обескуражен.

Чертово желание.

Въехал во двор, вышел из машины и взбежал на крыльцо.

Желание видеть, что-то сказать, удостовериться, что я не ошибаюсь. Получить доказательства этой новой зависимости.

В доме я быстро прошел по отдающемуся эхом шагов мрамору, по лестнице на второй этаж.

Что-то несёт меня, тревожит и будоражит сознание.

Хочу увидеть прикоснуться, и… может быть, даже ударить…

С силой толкаю дверь, она с громким хлопком ударяется о стену.

Вот оно, понеслось…

Первое что вижу — страх в глазах.

Как я люблю этот страх.

Быстрым, но не ловким движением Виола вскакивает с кровати, на которой сидела что-то читала. Она бежит, мечется.

Черт, как это мне нравится…

Почти подбегаю, желание не ждёт. Светлые, длинные волосы взметнулись пугливым облаком и упали на дрожащее плечо.

— Нет, не надо, — Виола пытается увернуться, но я хватаю светлую прядь.

Как это нравится мне. Недолгая погоня и жертва уже бьётся в моих руках. Грудь её вздрагивает, соски обозначаются чёткими точками на белой майке.

— Сюда сука!

— Пожа… — слова замирают у неё во рту, когда я запрокидываю подбородок и перекрываю кислород стремительным нажатием на шею.

Не могу терпеть. Пока ехал, держался. При одной только мысли член, словно кол встал, ещё на лестнице.

Отпускаю пальцы и бросаю Виолу на кровать. Она упала, расставив руки, как будто защищаясь. От кого. От меня пощады не жди.

Белые трусы хватаю одним пальцем. Дергаю вниз. Они ещё не слезли, а мой язык уже там. Ладони с силой раздвинули ноги Виолы, освобождая и раздвигая.

— А-а-ах! — она выдыхает и поддаётся моему яростному напору.

Она молчит и не сопротивляется.

Язык мой жадно исследует складки, теребит бугорок клитора и слизывает влагу, ещё немного и он жадно проникнет внутрь. Давлю на ноги, раздвигаю ещё сильнее. Мгновенно мокро у неё между ног. Она хочет.

Сегодня наслаждаться будет язык. Мой язык. Он лезет везде. Слизывает и теребит.

Виола загорелась с первых касаний. Я чувствую её желание, она хочет.

Боится, но хочет, ненавидит и хочет. Отталкивает, а ноги раздвигает.

Член мой дрожит от желания вырваться из брюк и трусов. Только усилием воли не позволяю ему это сделать.

— Я вылижу тебя всю, — голос хрипит.

Сначала язык должен насладиться каждой каплей, каждой складкой и самой дырочкой, сладкой, ароматной. Лижу жадно. Хочу больше, ещё больше влаги.

Переворачиваю Виолу за ноги, поворачиваю к себе задом и нажимаю на ягодицы, она расставляет сильнее ноги и я вижу желанную дырочку, тоже тугую, розовую. Я провожу по ней пальцем, потом облизываю и ещё раз провожу.

— Ты красивая везде, — произношу и засовываю палец.

— Не надо, — шепчет она.

И стонет в ответ на мои проникновения. Ей нравится.

Но пальцы это не то. Язык мой хочет попробовать на вкус всё и везде. Достаю палец и касаюсь отверстия языком. Палец на клитор с нажимом провожу по нему.

Тело Виолы содрогается от удовольствия. Все сильнее палец проникает во влагалище, прокладывая дорогу, освобождая. Проникаю глубоко, очень глубоко.

— Тебе нравится? — шепчу я.

— Да, — вырывается у неё.

— Ты хочешь доставить мне удовольствие? Чего ты хочешь?

— Я не знаю, — выдавливает она.

Я поднимаюсь и смотрю на неё сзади. Она стоит на коленях, на одной ноге застряли трусы. Я хочу её трахнуть, засунуть свой член в её узкую дырочку и посадить на себя всё тело. А ещё больше я хочу засунуть свой член ей в анус.

Дышать стало трудно. Мне стало жарко. Я почувствовал приближение приступа ярости. Меня начало трусить. Дернул пуговицу воротника, облизал губы, а потом медленно положил ладонь на круглую розовую ягодицу Виолы.

Несколько мгновений я ощущал как мягка её кожа, как шелковиста она под подушечками моих пальцев, и как упруга для…

Рука моя поднялась, а потом с силой и громким шлепком опустилась на прекрасное тело Виолы…

Она вскрикнула. Громко возмущённо. Обернулась. Лицо её исказил страх. Но не только. Она ждала я видел, как в том страхе отражалась бесконечная страсть. Она хочет.

Страх и желание.

То чего я и ждал.

Снова моя ладонь занеслась над ягодицей и снова с шлепком опустилась. Кожа мгновенно отреагировала, вспыхнула розовым тёмным.

Если я сейчас не расстегну брюки, кончу только от того что бью её, а я хотел сделать хотя бы пару движений в этом тугом, упругом пространстве. Чувствую не сейчас. Два моих удара уже повлияли, они вывели меня из равновесия.

Запустили желание. В грудь, в пах, в член.

Нет, не могу, рывком расстегнул ремень. Быстрым движением стянул брюки, трусы. Мой член уставился на раскрытую, желающую его принять, дырочку.

Виола притихла, ждёт. Она будет делать, так как я велю. Её тело дрожит от страха и от желания. Ей больно, но и хорошо.

Да, она та, которую я ждал.

Я взял свой член и наставил его на отверстие сзади, остановился перед самым входом. Нет, это я сделаю потом позже, не теперь.

Провел головкой по складкам влагалища, почувствовал, как изогнулось тело Виолы. Желание и страх. Я потянул к себе её за ягодицы. Головка члена вошла во влагалище на пару сантиметров и легкий вздох снова вырвался из груди Виолы. Я потянул сильнее, чувствуя, как раздвигается и впускает, как обхватывает мой член её горячая плоть.

Она напряглась, подалась на меня.

— Так, хорошо.

— Я не буду, — вдруг говорит она, а я падаю на неё, придавливая телом, вспоминаю, что всё ещё в рубашке и начинаю резко дергать её, разрывая пуговицы.

— Бля, черт!

Вместе с движениями во влагалище, я рву на себе рубашку.

А рука моя тянется к шее Виолы. Она скулит от этого надавливания, теряется и плачет. Ей больно, но бедра она всё равно подставляет.

Как кошка, оттопыривает зад и страстно мяучет пока её трахает похотливый кот. Но только я не кот, я лев который может и разорвать в порыве страсти.

Хочу излупить ей плёткой до полусмерти, а потом зализывать её раны, вот чего я хочу.

А сейчас прижимаю её голову к кровати и трахаю с ритмичным безумием. Сейчас бы связать ей руки, но уже всё момент упущен. Потом.

Я чувствую приближение и вставляю член ещё глубже, ещё сильнее.

Наслаждение разливается по телу, и я падаю на кровать радом с Виолой, и она падает рядом со мной.

Я смотрю на неё, чуть приоткрыв глаза, а она смотрит на меня. Серьёзно, сосредоточенно, и… нежно…

Откинулся на спину, чтобы не видеть её замутненного взгляда, подернутого слезой и бессилием.

Глянул в потолок.

Всю жизнь я в этом доме, всю жизнь испытывал одни и те же ощущения, ничего нового. Думал, ничего и нет другого там, снаружи.

Встал, запихнул влажный член в трусы и пошел из комнаты.

Я не хотел смотреть на Виолу, чтобы не начать по-новому чувствовать. Боялся этого. Он не должна изменить меня. Я не хочу. У двери полуобернулся и не увидел, почувствовал, как она смотрит мне в след.

Черт. Черт.

Быстро вышел из комнаты по коридору. Босые стопы утонули в мягкости ковра. Я пошел по коридору, нервно дергая рукава рубашки, чтобы расстегнуть наконец и скинуть. Хотелось поскорее раздеться и встать под душ, охладить пульсирующее тело. Направить холодную струю на голову и положить конец дурацким фантазиям, что врываются в мой мозг, крутят его по своему, управляя и главенствуя над ним.

Эти приступы, хорошо что я научился их контролировать и хоть как-то угадывать время их приближения. Они очень редкие, но такие сильные, что сдержаться почти невозможно. И единственное чего я хочу тогда, это доставлять боль перемешивать её с сексом и получать удовольствие ни с чем не сравнимое. Ни с чем.

Пока я преодолел часть коридора, уже полностью расстегнул рубашку, стаскивал её с себя, неожиданно из-за угла показалась Лейла. Она медленным, неуверенным шагом пошла мне навстречу. Я тут же почувствовал, как закипает раздражение и злость.

— Я просил тебя не ходить тут, — сказал строго с нажимом, но всё-таки не слишком, чтобы она не начала плакать.

При ней я старался сдерживать строгость и злость, но как ребёнок она чувствовала их во мне и пугливо хлопала ресницами, обезоруживая, заставляя меня остывать в те же секунды.

— Ты опять сюда ходишь? Я боюсь за тебя Эрик.

— Не нужно, — я обнял её, повернул, но пыталась повернуть назад.

А я тянул Лейлу из этого коридора.

Это злило, конечно злило. Но Лейла действительно невинный маленький ребёнок. Она плохо понимает, что происходит со мной, может быть догадывается, но её ум такой короткий, что он не может отличить и понять в чём дело.

— Пойдём, я покажу тебе что-то интересное, — я подталкивал ей к лестнице.

— Ты пытаешься меня запутать, — она остановилась и повернулась, посмотрела туда, откуда я пришел, — что там у тебя? Когда ты ходишь туда мне страшно. Потому что у тебя в глазах потом как будто нет жизни, она исчезает.

— Малышка, ты меня пугаешь. Как это нет жизни, я же живой, — я постарался перевести всё в шутку.

— Не пытайся меня запутать. Я знаю что говорю.

Ну вот опять, она чувствует.

— Слушай малышка, ты не должна сюда ходить, я сто раз просил тебя об этом. И не говори ерунды. Не заставляй меня запирать тебя в комнате и давать лекарства.

Она вздрогнула. Явно вспомнила клинику, лекарства и уколы, и главное она вспомнила смирительную рубашку. Я не любил напоминать ей об этом, но вот в такие моменты, когда мне нужно, чтобы она не была слишком любопытной, я пользовался этим и она боялась.

— Не заставляй меня зазвонить доктору Алонсо, — словами я мучил собственную сестру, но только из любви к ней.

Сейчас она вздрогнула сильнее. Я потянул и мы спустились вниз. В боковую дверь, на кухню. Лейла любила смотреть, как готовит повар. На кухне она успокаивалась.

Сам поднялся к себе в другое крыло и наконец разделся и встал под душ. Но остужать было уже нечего. Я успокоился и стал думать о делах.

Холодный душ, из будоражащей сознание зависимости вернул в реальность.

Я обычный человек такой, как и все другие.

У каждого есть тайна. Каждый знает о себе что-то такое, чего не знают остальные. Так зачем мучиться. Я давно не мучаюсь от этого. Никаких угрызений совести. Никаких терзаний. Если это даёт вдохновение, даёт стимул, толкает на покорение новых вершин… пусть будет, мне это не мешает…