3. Побег

Лале смотрела на меня с вполне заслуженной победой в глазах.

— Поддержи меня, сестренка, — она нежно взяла меня за руки, одним глазом посматривая на горничных: все ли видели, как она добра к своей неудельной сестре. Такое же выражение было у вейры Глок, когда она проверяла реакцию дракониров на свою доброту к уродине. — А когда вернешься из пансионата, подыщу тебе местечко в нашем доме. Будешь жить достойно вейры.

Вот в это я охотно верила. С Лале станется поселить меня в герцогском дворце, чтобы каждый день на мне самоутверждаться и показывать, почему герцог предпочел ее, а не меня. А если взбрыкну, можно будет напомнить, чей хлеб я ем. Точно говорю, так и будет. Мои отцы, что этот, что предыдущий, успешно практиковали такой же метод и передали его по вертикали потомкам.

В груди заворочалось что-то темное, страшное, похожее на бурю, скованную цепью. И это было вовсе не чувство несправедливости, давно мне привычное. Но я смиренно опустила глаза:

— Хорошо, Лале.

Несколько секунд сестра молчала, словно ждала скандала, а после радостное ожидание в ее глазах потухло, она брезгливо отвернулась.

— Что ж, езжай, сестра, не забывай писать изредка. Часто не пиши, не расстраивай родителей. Удачи, милая.

— И тебе… — земля стекловатой, Лале.

Она вышла, за ней потянулись горничные, а я усилием воли заставила себя вернуться к делу. Быстро и привычно переоделась в темное повседневное платье, содрав с себя остатки свадебного наряда, надела крепкие, кожаные ботинки на шнуровке, купленные вопреки воле матери. Та-то была свято уверена, что нормальные вейры ходят только в бархатных туфельках, нежных, как лепесток розы, и только по балам. В остальное время их носят на руках. Уж не знаю, откуда она взяла эту глупую теорию, учитывая тот факт, что ее собственная жизнь была далека от идеала.

К матери я вернулась во всеоружии, небрежно ссыпала в чемодан ракушки и засунула книги.

Маму уже осматривал семейный лекарь:

— Речь вернется дней через пять, повреждений нет, можете не волноваться.

Когда врач ушел, мама силой усадила меня в кресло и раскрыла чемодан, показывая, что и куда она убрала. В документы она ткнула меня чуть ли не носом. Я не обижалась, в связи с моим уродством меня воспринимали чуть ли не умственно-отсталой, хотя соображала я ничуть не хуже остальных. Разве что в образовании здорово отставала от сестры и брата. Но этот недостаток я охотно прощала самой себе — я в этом мире всего два года, всему приходилось учиться в спешке и на практике. Неловких ситуаций хватало.

Мама замычала, и я кивнула, хотя не очень понимала, что она от меня хочет.

— Идите спать, вейра Аланте, — тронула меня за плечо одна из прислужниц. — Уже поздно, а вам рано вставать.

Сделав понятливое лицо, поднялась, перед выходом с сожалением посмотрела на чемодан. Взять его было бы слишком подозрительно. Я бы и так не взяла, но прихватила бы немного деньжат из мешочка и пару браслетов, деньги облегчают жизнь, мне ли не знать.

Вышла в коридор, а после осторожно спустилась этажом ниже, подбираясь к отцовскому кабинету. Если меня кто-то поймает, придется сказать, что я хочу попрощаться с отцом перед отъездом, а это будет звучать неправдоподобно.

К счастью, коридор оказался пустым и тихим, и в кабинет я зашла беспрепятственно. И едва не выскочила обратно. Отец сидела за столом, уронив голову в бумаги, от утробного храпа трясся даже графин в золоченой подставке.

По стеночке я двинулась в сторону секретера, который мой иномирный батя запирал примитивным цифровым кодом. Причем, пользовался им на глазах и у мамы, и у нас с сестрой, справедливо полагая, что мы что-то вроде садовых гусениц. Да мы ими и были, просто он недооценил силу моего отчаяния.

В пансионат не поеду! Поехать и смиренно умереть, просто чтобы сделать удобно Анвару Фалаш, я не собиралась. Взять за себя это… В голове снова и снова прокручивался его взгляд, поворот головы, брезгливый изгиб идеальных губ. Каждое слово впечатывалось в память.

— Заткнись, — сказала вслух и испугалась собственного низкого голоса.

Отец перестал храпеть, но незнакомое, страшное чувство в груди было сильнее страха. Не дрогнув, подошла к отцу и мягко повернула его голову на другой бок, и тот, сладко причмокнув во сне, захрапел снова.

Сейф он держал в картине, как и большинство драконов. Деньги, документы, особо ценные драгоценности, кое-что из оружия и… шкатулку с редкой драконьей травой.

Первое правило умного воришки: не бери все. Возьми немного. Чуток, чтобы не навести на подозрение и остаться при барышах. Поэтому я тихонько вытащила три веточки и прикрыла шкатулку, а после мягким щелчком вернула картину на место. Кто-то в доме ухаживал за магическим механизмом, кто-то вроде меня, время от времени лазающий по сейфу.

Наверняка, мама. Она все дела ведет, а отец только орет и командует, вот и приходится ей изыскивать способы посмотреть, сколько он долгов тихомолком от семьи натворил.

Фух. Все. Даже если сейчас сюда завести отряд рыцарей во главе с ненавистным Анваром, я скажу, что прощалась с отцом. Нормальный человек в такое в жизни бы не поверил, но драконы — запросто. У них подчинение главе дома впаяно в мозг, хоть их бей, хоть их режь. Антов вон на границу, на войну с перевертышами отрядами высылают, и те, хоть и скрипят зубами, но едут. Еще и руку главе целуют, и благодарят, что им доверили защищать честь рода. То ли дураки, то ли… драконы.

В коридор я вышла уже не стесняясь, чинно кивнув пробегающей мимо прислужнице. Я свое черное дело сделала, а отец на утро после возлияний все равно ничего не помнит. В таком состоянии он мог не только со мной прощаться, мог и с ифритами вальсировать.

Вернувшись в комнату, в темпе разворошила постель, натянула прямо на платье балахонистую сорочку, усеянную кружевами и лентами, которые по мнение матери компенсировали мои объемы, а после постучала по бытовой тумбе. Очень удобная штука. Достаточно запрограммировать свой завтрак или обед и через полчаса тебе подают требуемое.

Мне не подавали. Я была на диете. Но мне нужен был свидетель моего послушания и смирения. Забралась в постель прямо в ботинках, укрылась одеялом, и когда на мой стук соизволила отозваться одна горничных, запросила горячего молока для «лучшего сна».

— Принеси еще пару булочек, — сказала, не особенно надеясь на ее доброту.

Однако, булку мне и впрямь принесли. Наверное, мать решила, что моя фигура больше не ее забота. После ухода горничной умяла булку с парой листиков сыра, отсыпанных мне от кухонных щедрот и выпила молоко, а после стянула сорочку и знакомым путем выбралась в окно.

Какое первое правило адекватной вейры в неадекватных обстоятельствах? Нет, не сохранять спокойствие и ждать прекрасного дракона на другом белом драконе. Первое правило — изучить пути отхода из этих самых обстоятельств заранее. Дракон может и не прилететь. Ко мне за семнадцать лет жизни ничего не прилетало кроме затрещин и любящих отцовских апперкотов.

Первым делом, еще до изучения Вальтартовской истории, в первые месяцы пребывания в этом доме, я изучила распорядок дня всех членов семьи, слуг, драдеров и наиболее часто приходящих гостей. Карту местности, планировку усадьбы и дома. И завела полезные знакомства в непопулярных у местной знати кругах.

Неслышным шагом пробралась к конюшне. Было бы безумием топать из усадьбы пешком, она тянется на два километра, а мне еще до Маранского леса шагать.

— Избавились от нее, наконец-то, — весело проговорил конюх.

Я заглянула в светлый проем конюшни и снова спряталась в темной нише за дверью. Сердце, полное адреналина, громко бумкало в груди.

— Да, — отозвался помощник. — Хоть лошадки отдохнут. Замучила их, каждое утро, как по часам, выбирала себе самых красивых и гоняла по полям. А ведь у ней вес какой… Существенный!

В груди снова заворочалось безымянное скверное чувство, но я усилием воли усмирила его. Пусть себе болтают. Мое дело увести лошадку и успешно покинуть любящую семью, пока меня не отдали в пансион или не избили еще раз — за непослушание.

Конюх закрыл конюшню в половине одиннадцатого, а его помощник, почуяв свободу от надзора, тут же помчался выпить. Ну кто осмелится увести лошадь у гневливого барона?

— Давай, моя хорошая… — я погладила лошадь своей сестры.

Пера была самой спокойной и быстроногой лошадью в нашей конюшне, и Лале часто брала ту на вечерние прогулки. Даже если исчезновение Перы заметят, то шум поднимут не скоро.

Мягко проскочив через двор, я, не особенно скрываясь, вышла на окружную дорожку, огибающую сад. Искусство ходить неслышно было освоено мной еще в прошлой жизни, а знание традиционных укладов семьи Фьорре давало мне преимущество в несколько минут.

Но сказать, что я вскочила на Перу и понеслась с ветерком в сторону Маранского леса было бы преувеличением. Пришлось подвести лошадь к уложенному прутьями загону и, используя его как лесенку, кряхтя вскарабкаться наверх.

В сторону леса я неслась, намертво вцепившись в конскую гриву и заваливаясь набок. Предвидя неприятности, езду на неоседланной лошади я освоила еще год назад, но это мало помогало. Все равно было тяжело. До дома Калахне я добралась совершенно разбитой. Перевалившись через лошадиный круп, сползла на землю, пытаясь заставить дрожащие ноги двигаться в сторону спасения.

Две тяжелые жизни подряд сделали меня изворотливой, наблюдательной, недоверчивой, но вот с телом мне не повезло. Я уже пыталась взять свои проблемные размеры под контроль с помощью элементарной физкультуры, но провалилась. В прямом смысле. Упала в обмороке в яму, подготовленную для навоза. Лекарь потом объяснил, что ни диета, ни тренировки мне не помогут. Смиритесь, вейра, сказал он, и я смирилась.

В прошлой жизни, даже на фоне глянцевых красавиц, я была очень недурна, да и спортом не брезговала. При моих родителях было невозможно оставаться неспортивной. Но в этой… Лишний вес, больная спина, слабость от каждого лишнего шага, поднять столовый нож было подвигом.

Видели бы вы столовые драконьи ножи. Когда я первый раз увидела кухарку с мачете в руках, задорно рубящей капусту, сразу приобрела невиданную вежливость в общении с прислугой. И весили ножи многовато. Я поднимала.

— Пусти, Калахне, — тихонько подергала за ручку.

Перу я привязала к ограде, а после, по вбитой на подкорку привычке, обошла дом, настороженно вглядываясь в темноту, и только потом постучала в дверь.

Калахне открыла дверь и буквально силой втащила меня внутрь.

— Зачем пришла? Все Сопределье гудит, как улей, что герцог оставил тебя у алтаря, а тетка ославила Пустой!

Калахне мне не то, чтобы нравилась, но у нас было много общего. Тяжелая жизнь, жестокая семья, отсутствие магии. Я и не ожидала, что она встретит меня с распростертыми объятиями.

— Калахне, миленькая, укрой меня, а взамен... Смотри!

Качнула у нее перед носом плоским бархатным мешочком, который фонил сладким запахом драконьей травы. Калахне сразу заводила носом. У драконов пунктик на сладкое и пунктик на редкое.

— Твое, если поможешь.

Калахне не колебалась ни секунды.

— Что хочешь?

Она усадила меня за крепкий дубовый стол, покрытый изрезанной клеенкой, на котором большую половину занимали неясного назначения разномастные склянки с кристалликами силы, травяными зельями и даже газами. Один из них покачивался голубоватым дымом, пойманный в стеклянный шар, опасный, отбивающий драконий нюх, сбивающий заклинание поиска. Шалфар. По мне чистый шалфей, я помнила его горьковато-пряный запах, пробивающийся даже через пробку.

Иногда Калахне предлагала мне чай, угощала нехитрым глазурный печеньем, зная, как меня ограничивают дома, рассказывала вещи, которые мне в силу иномирности даже в голову не приходили. Например, почему я такая… крупная, хотя ем меньше птички. Или почему я Пустая, хотя считается, что магии во мне под завязку? Откуда приступы боли и слабости, выключающие меня на недели, а то и месяцы, хотя я не перенапрягаюсь и даже не работаю толком.

— Магия нас уродует, мы словно дрожжевой хлеб, пухнем от нее, болеем, нам не вес надо сбросить, а силу. Выпустить ее, дать волю. Жар, слабость, боль — это только симптомы нашей болезни, — объясняла Калахне.

Но я не чувствовала, что пухну от силы, если уж на то пошло. Я лишь чувствовала, что меня корежит, скручивает, словно сквош в руках капризного ребенка.

— Убежище на полгода и информацию.

— Умная… Ненавижу умных девиц, вроде Глок или твоей мамаши, им бы слова не сказала, но ты теперь одна из нас.

Калахне остро взглянула на меня, и словно по сердцу полоснула. Одна из нас. Из них. Пустышка, которой не на что рассчитывать, кроме как на ум и удачу. Именно поэтому я прячусь здесь, в чащобе Маранского леса, под самым носом у герцогской армии и военных отрядов отца.

Дракон мыслит категориями силы. Если бежать, то из точки А и по прямой, пока не рухнешь камнем от усталости. Если поймают — лгать, изворачиваться змеей, драться, пока в теле осталась хоть одна целая кость. Дракон не примет помощь вея, дракон не спрячется за женскую юбку, дракон побрезгует разговором с Пустой. А уж о том, чтобы попросить Пустую о помощи и речи нет. Смерть для них предпочтительнее. Именно поэтому я прячусь здесь.

Меня годами искать будут и не найдут, поэтому умная и находчивая я отсижусь у Калахне пору месяцев, пока мои поиски не остановят. Никому и в голову не придет, что я тут прячусь.

— Спать будешь в бытовке, комната у меня одна, и делиться я не стану.

Я и не рассчитывала. Драконы не делятся. Драконы все хапают себе, так что бытовка не самый плохой вариант, тем более что у Калахне там вполне прилично, даже маленькое окошко есть под самым потолком.

— Идет, — согласилась без вопросов. — А теперь расскажи мне побольше о пансионате.

— О пансионате…

Первый пансионат был построен еще три века тому назад. В те далекие дни, когда Пустые считались не несчастьем семьи, а любимыми больными детьми, он маскировался под учебное заведение с медицинским уклоном. Девушкам от двенадцати до сорока драконьих лет преподавали учебные дисциплины с учетом их особенностей. А заодно ненавязчиво отслеживали медицинские показатели, купировали признаки болезни и… изучали.

А когда стало ясно, что это врожденная болезнь, патология, пансионат очень быстро перестроился в питомник для брошенных уродов. Если болезнь нельзя вылечить, ее можно использовать. И уж, конечно, не на благо Пустых. Пустые были полезны только одним единственным способом — они давали магический одаренный приплод. Но ходили слухи, что еще Пустую можно выпить. Прямо, как стакан молока. Осушить, забрав у нее силу. Причем, не за один раз. Ты пьешь, а сила не кончается, накапливается по капельке снова и снова. Всю жизнь можно красть ее мощь.

Видит бог, у меня волосы на голове зашевелились.

— А Пустую можно вылечить? — голос у меня против воли жалко дрогнул.

А я ведь стальная девчонка, за всю сознательную жизнь плакала от силы раз пять. С силой потерла лицо и несколько раз сжала кулаки, восстанавливая кровообращение. Если Калахне не видит выхода из ситуации, не значит, что и я его не увижу. Увижу. Умру, но сумею.

Калахне скрипуче засмеялась.

— Посмотри на меня повнимательнее. Я твое будущее, Пустая Аланте.

— Но вейра Глок была очень красива, а ведь она тоже была Пустой!

— Этого я не знаю, — Калахне тряхнула седой головой. — Да только не верю я в чудесное преображение. А ну как она нас пьет?

— Но… Разве Пустые могут принимать чужую силу? К тому же я не из последней семьи в Сопределье, все Пустые из дракониц, как можно использовать нас, как обычных вей?

Среди драдеров и веей не было Пустых. Никто не ждал от крестьянки магии, осенил ее отец-дракон каплей своей крови или нет, никому дела не было. Среди среднерожденных — драдеров — в чести были способности, но и от них никто не ожидал магических чудес. Одаренные замечались и выделялись, а неодаренные… жили не хуже других, умный драдер всегда себе дело по сердцу найдет.

То ли дело дракониры. Магия — часть их генетики, продолжение тела, как рука или нос, и дракон, лишенный магии, выдавливался из общества. Быстро, беспринципно и беспощадно. Три страшные «б» драконьей сути.

— Я тебе вот, что скажу, Аланте, что бы ни творилось в пансионате, а девочки там пропадали.

— Что значит пропадали?

Сердце у меня нехорошо екнуло и забилось.

— С виду все шито-крыто, но время от времени затевался какой-то переезд или ремонт и часть девочек увозили. Мол, в столичный пансионат, или в другом городе, а то и на отдельный дом, который сняли для них на период ремонта. Но никто не вернулся.

— Может их просто оставили в другом пансионате?

Сначала Калахне так и подумала. Они все так думали, даже после окончания пансионата. Пока однажды Калахне, переборов собственную стеснительность, не отправилась в столицу за редким зельем для одного из лекарств, и не повстречала в старой лавке знакомую по пансионату.

Юная Бертель давно превратилась в изъеденную язвами старуху, они и узнали друг друга только по старой бирке на руке, которыми метили Пустых. Она и рассказала, что договорилась с подругой, увезенной в пансионат в Лаваде, встретится после окончания учебы в столице. Бертель родители от семейных щедрот подарили магическую лавку, там они и сговорились жить. Но прошел день, два, неделя, месяц, год. Два года. Но подруга так и не приехала. И тогда Бертель решила узнать о том пансионате, куда ее увезли, побольше, даже сумела пробраться в картографический архив. Вот только в Лаваде отродясь не было никакого пансионата.

— Может, ошибка, — предположила я неуверенно. — Город напутали, или что-нибудь еще напутали.

— Может, — охотно согласилась Калахне и тут же припечатала: — А только увезенных девочек никто из нас больше никогда не видел. Мы хоть и живем все уединенно, но связь держим. То переговариваемся изредка, то, случается, и приезжаем по делу.

Мы разошлись, когда уже светать стало.

Калахне постелила мне в бытовке — маленькой отдельной комнатушке, выходящей квадратом во двор. Раньше ее использовали, как кладовку, но Калахне справедливо решила, что две комнаты лучше одной и присовокупила ее к дому, заколотив наружную дверь.

В комнатушке было сыро и холодно даже для теплого драконьего лета, но я и не в таких условиях выживала. Вооружившись тряпками и ведром воды я до блеска намыла свою будущую норку, сняла со стен плесень и принесла к себе парочку книг, лампу и личный символ роскоши — вазу с конфетками. Даже белье постирала с бытовым артефактом.

Хотя Калахне нервничала, все случилось ровно, как я предсказывала.

Уже наутро земли Фьорре взорвало боевым горном. Сотни кайранов поднялись в небо, оседланные хмурыми драконирами, поисковые отряды потянулись по Сопределью, ищейки семьи Фьорре рассыпались по ближайшим поместьям.

Первые дни мы обе нервничали, но час шел за часом, а домик Калахне гигантская волна поисковых отрядов огибала, словно тот был прокаженным. Впрочем, таким он и был.

Зато последующие вечера, мы сидели в садовых креслах и с упоением смотрели в небо.

— Ишь, как надрываются, — нарочито сочувствовала Калахне. — Навела ты шороху, девка, Ох навела…

К исходу месяца количество кайранов в небе стало редеть, цокот копыт вокруг Маранского леса стих. За весь месяц лишь раз к домику Калахне заявился один из ищеек, наглаженный, щегольского вида драконир, которого я подробно рассмотрела в мутное окошко, тщательно замаскировавшись занавесью.

Остановился, не доходя метров десяти до дома, и окликнул Калахне, обстригавшую розовые кусты во дворе.

— Эй, Пустышка, — с брезгливой миной он кинул ей кожаный мешочек, из которого просыпалась гость медяков. — Не видела, чего странного за последний месяц?

— Видела, — с охотой откликнулась Калахне.

Дурачина-ищейка аж стойку сделал, вперед наклонился, усиливая сходство с взявшим след псом.

— Ну! — поторопил он. — Говори, старуха!

Это он зря. Калахне не была старухой и остро воспринимала упреки в сторону своей изменившейся внешности.

— Тебя, красавчик, и видела, — рассмеялась скрипучим смехом. — Проходи, коль пришел, мы, Пустые, любим сильных драконов.

Ищейка взвился от гнева, вспрыгнул на своего кайрана и умчался прочь, сыпя проклятиями.

— В новом месяце я уйду, — сказала я тихо в тот же вечер.

Интуитивно я чувствовала, что интерес ко мне почти пропал. Отцу было абсолютно все равно, умерла я, сбежала или осталась в пансионате. Он искал меня, чтобы поддержать репутацию высоконравственного дракона, или для герцога, который так неожиданно озаботился моей судьбой. Опасности больше не было.

Не было, но… свербело где-то в грудине, что рано я расслабилась.

Калахне ответить не успела, в дверь коротко стукнули.

— К себе иди, — кивнула она и прошла к двери.

К ней время от времени приходили покупатели на редкие зелья, и я обычно пряталась в своей комнате, стараясь не шуметь. Но в этот раз все было иначе. На этот раз я почувствовала, обернулась. И это было единственное, что я успела сделать.

В дом даже не вошли — ворвались. Отпихнув с дороги старую Калахне в дом вломился отряд дракониров, одетых в дорогие доспехи из номара, который возглавляла вейра Глок.

Волосы у нее растрепались, накидка сбилась вбок, открывая лилейную шею, глаза пылали темным ядовитым огнем.

— Хватайте ее! — отдала она короткий приказ, вскинув руку.

Бежать было некуда.