31. Говорящая с богами

Неспешно встала, потянулась, а после отправилась в ванную и с немыслимым удовольствием засела там на целый час. Было приятно копаться в склянках и флаконах и анализировать состояние ума и тела.

Теперь я могла вызвать огонь щелчком пальцев. Пока еще слабый, похожий на маленький цветочный бутон, но для этого больше не требовалось напрягать магические жилы. Огневой цветок рос на ладони сам.

Зрение улучшилось до такой степени, что я могла различить мелкий узор обоев в комнате. В соседнем здании. Слух ловил бесчисленное шушуканье по углам. Я была главной темой дня, но мнения разделились. Между прочим, меня считали аферисткой, затащившей их невинного герцога в постель и всю ночь напролет делавшей карьеру будущей герцогини. Но большая часть персонала защищала меня с пеной у рта. Оказывается, жениться на иномирянке выгодно и круто.

К моменту возвращения из ванны покои блестели, словно я в них не ночевала, а на столике у окна стыл завтрак. Точнее, обед. Или уже полдник?

Нахмурившись, я с походной скоростью закинула в себя идеально сервированную красоту бекона, сыра, рогаликов, прихватила кофе и направилась в лабораторию. Я потеряла кучу времени, хотя обещание восполнить Анвару заклятия на браслете у меня никто не забирал.

Горничные, караулящие у стены, вскинулись было следом, но я остановила их взмахом руки.

— Вы свободны на сегодня. Я буду занята в лаборатории до ночи, так что не беспокойте меня по пустякам.

Горничных на этот раз было четверо. От последней, самой младшей, я поймала недобрый взгляд. Даже усмехнулась. Наверное, думает, что я села не в свои сани. Ну-ну. Села бы она в мои.

В лаборатории я привычно отключилась от реальности. Стерлась из памяти прошлая ночь, недовольная горничная, слухи, надежды, фантазии. Я осталась наедине с собственным даром.

Вытащила из воздушной емкости полузабытую нить бус и придвинула к ним зеркальце. Помниться, я обещала Анвару наполнить опустошенные бусинки заклятиями, а вышло… нехорошо. Сначала императрица, потом тюрьма, потом опять императрица… До бусин руки не доходили. Только мой Огневой красовался алым огнем в черном стекле одной из бусин.

Так… Следом надо варить кроветворку. Без кроветворки нельзя. Она останавливает кровь, купирует боль, дает силы. Варить только муторно и тяжело, а сам состав простой, как оловянное колечко.

С нее я и начала. Даже петь не понадобилось. Так, мурлыкала под нос мелодию, которая сама сворачивалась тонкой дымной змейкой на дно колбы, искрилась розоватым и золотым, а после улеглась в бусину.

Следом я взялась за Вирху. Ее называли чудом звука, хотя вопреки музыкальной магии, это опасное боевое заклинание, способное убивать мелодией. Хотя что там мелодией, с такой бусиной выдохом можно будет убивать.

Сделать Сомнис за сутки мне вряд ли удастся, но можно набрать ингредиентов и подготовить их на завтра, а самой взяться за Вешвал — заклятье вечного служения. Готовить его тяжелее прочих, но оно надежно и эффективно. На создание его аналога мне, при всем таланте, не хватало опыта. Я все еще мало знала об этом мире.

— Может, потому что все это время провела в лаборатории?

Спросила по привычке свою драконицу и тут же устыдилась. Я настолько одинока, что буквально разговариваю сама с собой.

— А ты хотела бы провести жизнь иначе? — раздавшийся рядом голос заставил меня подскочить.

Резко обернулась.

Рядом стояла Милене и, кажется, проверяла травы, которые я собирала для Вешвала.

— Наставница? — голос у меня позорно дрогнул. — Как вы здесь оказались?

После того случая с поджогом мы ни разу не виделись. И я все еще не была готова к разговору с Милене.

Слишком больно по мне ударило предательство. Хотя какое предательство… В верности она мне не клялась.

— Через дверь зашла, — Милене безэмоционально пожала плечами.

Она всегда была такой, но мне показалось ее тоже беспокоил наш разлад.

Поколебавшись, медленно отодвинула к ней половину ингредиентов:

— Вешвал делаю. Поможешь?

Та с облегчением кивнула, и мы взялись собирать первый вар в четыре руки. Впервые за последний месяц меня накрыло покоем и уютной тишью. Мы часто с Милене работали вместе, хотя разговаривали очень редко. Мы с ней, как монахи из притчи про обет молчания. Необщительные.

— Ты простила Анвара? — голос Милене буквально вырвал меня из рабочего настроя.

— Нет.

Не то чтобы не простила, просто вся эта кутерьма больше не имела для меня значения. А Анвар пусть уж как-нибудь сам. Не маленький, разберется.

— Он ведь рассказал тебе о договоре с богиней?

Так. Поработать мне сегодня не дадут. А у меня, как нарочно, просто руки горят, зовут вернуться к работе. Руки умнее головы, всегда так было.

Я развернулась к Милене, пристроив край бедра на низкий сортировочный столик.

— Ну хорошо, давай поболтаем. Да, само собой, он рассказал. Но почему мне ничего не рассказала ты?

Наставница отвела взгляд, но слишком нарочито, чтобы я поверила в ее убогое смущение.

— Либо мы говорим откровенно, либо все, — я постучала ребром ладони по горлу. — Мне ваши тайны мадридского двора поперек горла уже.

— Правда может тебе не понравится, — сказала Милене, но я промолчала, и она продолжила.

Она родилась в далекой, давно подернувшейся дымкой воспоминаний России, еще в те дни, когда девушек переодевались к обеду в платье, а мужчин называли «сударь». К моменту февральской революции, у Милене, которую в те дни звали Милицей, не осталось ничего. Только сожженый особняк, занятый пьяными рожами, мертвая семья и куча непонятных долгов. Она бы в ад шагнула, но в синем мареве в центре разрушенного дома, куда ее загнали несколько солдат, был самый настоящий другой мир.

Она даже обрадовалась. У нее снова появились семья, личная горничная, наряды, высокопоставленный жених и никаких выстрелов в округе.

Все закончилось, когда начала барахлить магия. Вместо огненных шаров на руке вспыхивали свечные огоньки и тут же гасли, а герцог, который и так-то ее не слишком жаловал, стал открыто кривиться. Счастливая судьба ускользала из рук.

Апогей несчастья пришелся на Зимний бал, когда герцог открыто назвал ее Пустой и разорвал помолвку, а спустя несколько дней задушил собственными руками. Наверное, самым странным событием было пробуждение в теле волшебной красавицы, с ее собственной земной внешностью, претерпевшей многократное улучшение. Кожа все равно что светилась, глаза посверкивали голубым огнем, а губы и красить было не надо. Она даже двигалась, словно в бесконечном невидимом танце.

Герцог, вспомнивший о непогребенных останках невесты после недельной попойки, нашел в склепе вместо мертвой уродины ее. И пропал. Даже плакал, так умолял вернуться. Но Милене уж больно хорошо запомнились его руки на горле, и замужество с любым неотесанным драконом в округе пугало ее до икоты. Она сумела пристроиться в захудалый род, который со временем перешел в ее полное владение, сделала карьеру в Академии, а после с головой ушла в работу.

А потом герцог, умер. Глупо и страшно. Разбился в полете ровно через полгода после рождения внука, которому он собственными руками отдал дар божественной защиты. Он жил особняком, отгородившись от контактов с внешним миром, передав полномочия дочери, и не снимал защиту вокруг поместья ни на секунду. А тут снял. Своими руками снял защиту и пустил убийцу в свой дом. Ходили слухи, что устал он от смерти бегать.

Милене винила себя в его смерти. До такой степени, что примкнула своим родом к сети родовых клятв, чтобы помочь его внуку обойти договор с богиней. И когда встретила Аланте, сразу узнала в ней Истинную, рожденную из тела Пустой, которой когда-то была сама. Наверное, все Истинные одного рода видят друг друга? Милене и сама не знала ответ. Она просто увидела и все.

Несколько минут мы сидели молча. Наставница вертела в руках стебель лотоса, а я по сотому кругу перекладывал травы.

— Ладно, — наконец, сказала растерянно. — Ладно… Но я все никак в толк не возьму, что мешало Анвару жениться на мне тогда? Допустим, в церкви он жениться на мне не мог, но в Сопределье есть храмы матери-драконицы. Можно было пожениться там. Вместо этого я два месяца сидела на задворках его родового Гнезда, как, извиняюсь, чернавка, с которой тайком спят, а в приличное общество не пускают.

— Есть только один способ защитить Истинную, — Милене устало поднялась со стула. — Консумировать брак, вплетая ауру супруги в защиту Гнезда, а консумировать брак Истинные могут только после двадцатипятилетия. А тебе было всего-то девятнадцать. Я думаю, Анвар просто не знал, что делать.

Об этом я читала. Истинные не равны обычным драконам, так сильно их магия стремится к

резонансу.

— Но я ведь была Пустой, — произнесла с сомнением.

— Это еще опаснее. Тебя бы просто выжгло магией Анвара, а поскольку он надел на тебя артефакт с божественной защитой, эта защита уничтожила бы и его самого.

— Тогда почему ты не сказала герцогу, что я его потерянная Истинная?

— Он должен был доказать, что достоин. Найти тебя. Почуять, признать. Выбрать сердцем, а не разумом. Я не хотела, чтобы он, как Весмор Фалаш, сломал тебе жизнь, просто потому что у тебя красивая мордашка. Осуждаешь?

Милене отобрала у меня травы и сердито распределила их на верные кучки. Даже не глядя. Лицо у нее было бесстрастное, как у куклы. У сломанной куклы. Наверное, такими бывают Истинные, которых поломали их партнеры. Я даже не припомню, смеялась ли когда-нибудь Милене. При мне ни разу.

— Не осуждаю. Тогда остался только один последний вопрос. Почему Анвар вообще заключил помолвку с Лале, если знал, что она не Истинная и что ее не принимает его дракон?

— Что Анвар говорил тебе про Лале?

Что-то говорил. Что расстался с ней. Золотая девочка, любимица и надежда рода Фьоре, оказалась выставлена за порог дома Фалаш ради безродной иномирянки. Помниться, всего года три-четыре назад у меня бродили мысли о мести, но теперь они вызывали отвращение и досаду.

Про последнее я не сказала, но Милене все равно покачала головой, словно прочла недостойные мысли.

— Лале — говорящая с богами.

Я не сразу поняла, только глупо хлопнула глазами. С кем-кем говорящая? Боги и до храмовников не сходят, предпочитая отделываться мутными пророчествами. Ну, может, с владетелями общаются, когда дары дают. Но… Лале?

— Богиня Смеха полностью контролирует эту несчастную девочку. Анвар держал ее при себе, пытаясь через нее общаться с богиней, но, видишь ли, в моменты свободы от божественного влияния Лале Фьорре влюблена в Его Светлость и мечтает о свадьбе с ним, искренне считая себя его невестой. Мы пытались освободить ее от давления богини, но не смогли. Этот капризный ребенок ничего не желает слушать. У нее полностью отсутствует критическое мышление.

— Это богиня заставила ее поджечь наше крыло общежития?

Милене усмехнулась.

— Анвар так считает, но я думаю иначе. Глупая девочка заключила договор с богиней, чтобы стать Истинной для герцога Фалаш, а в обмен отдала богине свой голос. Можно сказать богиня выполнила ее желание. Она ведь получила метку и стала Истинной. Но потом появилась ты, и Лале начала понимать, что богиня обещала ее сделать Истинной, но не обещала сделать женой. Первый раз она злоупотребила божественной силой, силой заставив родовое кольцо Фалашей активировать щит, чтобы Анвар не мог тебя спасти. После убила свою прислугу, чтобы та не проболталась об этом. И крыло Академии она сожгла, когда поняла, кто ты.

— Но почему никто не понял, что крыло сожгла она?

Милене усмехнулась:

— Она пользовалась магией богини, а не своей собственной. А твоя магия сейчас настолько смешана с божественными силами, что имеет ту же ауру. Невозможно различить.

Значит, вот как все произошло.

Я так задумалась, что не заметила ухода наставницы, и очнулась только когда меня саму подхватили сильные руки.

— Пойдем в постель, бессонная леди.

Анвар бескомпромиссно распахнул ногой дверь в лабораторию и коротким заклинанием запечатал ее снова.

— Погоди! — у меня от возмущения даже дыхание перехватило. — Я Вешвал не доделала!

Нет, я, конечно, сама виновата, отвлеклась, но незачем хватать меня и таскать, как пальму, с места на место.

— Скорее, как цветок.

Без всякой нежности герцог сгрузил меня на кровать, а после обернулся и с размаху впечатлил кулак в стену. Лицо у него было мрачным. Вторая рука смяла настенную панель, словно конфетный фантик. После Анвар снова схватил меня, сжал в каменных объятьях, но впервые в жизни я не чувствовала страха в присутствии разъяренного мужчины. Наоборот. Я чувствовала покой.

— Я тебя чувствую, — прошипел он сквозь зубы. — Даже сквозь защиту, чувствую тебя. Не могу спать, не могу есть, не могу думать. Одна ты везде мерещишься.

— Могу сварить отворот? — предложила я неловко.

Анвар надрывно рассмеялся.

Он спрятал лицо у меня на плече, придавил к кровати тяжестью и мощью. Я неплохо разбиралась в биохимических соединениях и знала наизусть зельеварную таблицу формул, в которой, кстати говоря, только элементарных наберется около трех сотен. При некотором усилии я могла навести блеск в доме, приготовить обед и спеть что-то душевное. Но что делать с расстроенным мужчиной, я не знала. Особенно с таким мужчиной, как Анвар.

Несмело подняла руки, заключая его в ответное объятие, прижалась.

— Зелье не возьмет.

Он поднял голову. Между бровей залегла теневая черта, глаза словно погасли, такая беззвездная темень в них стояла. В груди у меня нехорошо сжалось сердце. Когда-то я мечтала отомстить молодому, игривому дракону, который с немыслимой легкостью разбивал человеческие сердца, но… Не так! Я бы не стала торговать эмоциональной болью.

Утешать я тоже не очень-то умела. Поэтому просто обняла изо всех сил и потянулась за поцелуем.

К моему удивлению, Анвар воспротивился. Несколько секунд я словно каменное изваяние целовала. Ну просто Хатхор соблазняющая мраморного мальчика. Но не сдалась, приникла всем телом, скользнула кончиком языка по сжатым в полоску губам.

— Если не хочешь отворот, то просто думай обо мне, — шепнула, умирая от собственной смелости.

Обхватила Анвара руками и ногами, обвивалась вокруг, как плющ, и когда он, наконец, ответил, почувствовала восторг. Наш грубоватый, жадный поцелуй — самое нежное и порочное, что только случалось в моей жизни.

Несколько секунд мы сосредоточенно сдирали с меня корсет, а после Анвар просто подхватил меня одной рукой, как фарфоровую куклу и приподнял, отыскивая в бесконечных метрах ткани застежки и кнопки.

— Скажи, что любишь меня, — потребовал Анвар, и я несколько раз с усилием кивнула.

Думаю, я сказала бы что угодно, лишь бы он не останавливался. Мне хватало сил только цепляться за него руками, стремясь завершить сближение.

Судя, по жалобному треску, и этому платью недолго осталось. Это мысль почему-то рассмешила меня до безумия, и я расхохоталась во весь голос, пока Анвар не опрокинул меня в постель и не запечатал рот новым поцелуем.

Мы столкнулись языками, руками, потом, наконец, бедрами, и я упала в жаркую темноту, за пределами которой царила пустота.

Утро началось с бесконечной череды гостей, большинство из которых я видеть не хотела.

— Кто это? — хмуро спросила у горничной.

Та замялась, уставившись в пол, и все время сглатывая. То ли боялась меня, то ли боялась герцога. Кажется ее звали Жанье.

— Его Светлость приказал сделать шесть платьев для начала, два костюма и манто. И платье свадебное уже пора подбирать. А как же ж без мерок, вейра?

В покои бочком внедрилось человек десять народу, интеллигентно раскучковались по креслам и взялись открывать свои саквояжи и чемоданчики. И очень скоро, я боялась лишний шаг сделать. Тут иголки, там булавки. Меня лентой обмотали. По всей комнате валялись рулоны, обрезки, кружева и наборы с мелочевкой.

— Его Светлость с вами очень щедр, — постреливая глазками-бусинками посекретничала одна из швеек.

Я уныло кивнула. Привыкла первый утренний час перед лекциями проводить в лаборатории, а теперь все шло не по-моему. Нет, мне нравились красивые платья, но желания тратить половину дня на обмерки и примерки во мне не находилось.

— Его Светлость щедр к своей будущей жене, — отчеканила Жанье стальным голосом.

Швейка ойкнула и замолчала.

Ближе к обеду я даже приноровилась. Только поворачивалась, поднимала руки, приседала и терпела, когда ткань скалывали прямо на мне. Можно сказать, вошла в транс.

Так что, когда в дверь постучали снова, отреагировала вяло. К этому моменту уже стало понятно, что в лабораторию я не попаду. Торопиться было некуда, а ругаться бесполезно.

— Женщина там, — зашипела вторая горничная. — Говорит, вы ее непременно примите.

Со вздохом кивнула разрешающе. Кого там принесло уже неважно. Все равно весь день насмарку.

Жанье открыла дверь, и я тут же укололась, наверное, всеми булавками, которыми нашпиговали ткань.

— Ма… Вейра Фьорре?

— Больше не Фьорре, — мягко, но бескомпромиссно уточнила мама.

Я растерянно содрала с себя сколотый на примерку наряд под аханье швеек, и тут же затребовала чай со сладостями. Мама не умела оборачиваться, но вот сладенькое любила, как все драконы.

— Свободны на сегодня, — забралась, не глядя, в шкатулку с золотыми монетами.

Анвар оставил на девичьи расходы. Я туда заглядывать стеснялась. На эти девичьи можно дом в столице купить.

Выловила монетку и положила перед главной швейкой, но, к моему недоумению, та отрицательно качнула головой.

— Мы еще не закончили, вейра… — судя по вопросительной затянувшейся паузе, я должна была назвать свое имя.

Впервые за день, я внимательно оглядела эту самую швейку. Статная, сдобная, как булка в человеческий рост, с насмешливым ртом. Мне нравились такие, но я их боялась. Такие люди активны и остроумны, и быстро утомляют людей вроде меня. Нет у меня желания пикироваться.

— Вея, — поправила жестко. — Мы закончили. Оставьте вещи в гостиной, я прикажу их не трогать, а завтра домеряете.

— Вея… — протянула драдера, и я подавила усмешку.

Все, как я думала. Активна и остроумна.

Даже если я стану женой Анвара всего на пятнадцать минут, мне представит сталкиваться с людьми подобного рода. Давать им отпор. Уж если мне драдера хамит чуть ли не в лицо, то от драконов стоит ждать и более жестких нападок.

Нельзя спускать с рук, подсказала интуиция. Надо дать отпор.

Не отводя глаз от нахальной служки, взяла пустой магический шар, оставленный на столе кем-то из горничных, и мягко выдохнула струйку огня в стекло. Шар тут же вспыхнул, засиял, легко взмыв вверх. В комнате сразу же стало светлее.

Я бросила короткий взгляд в окно и увидела, что давно стемнело, а весь мой день ушел на бестолковые наряды.

— Уже поздно, — сказала примирительно швейке.

Та выглядела уже не такой активной, побледнела, глаза опустила.

— Конечно, вейра. Завтра в десятом часу утра будет удобно подойти?

Кивнула и с тоской подумала, что таких драдер будет вереница целая. Отбивать замучаюсь. Еще замуж не вышла, а уже развода хочу.

Пока горничные помогали мне облачиться в домашнее платье, швейки ушли, а стол сервировали к позднему чаепитию, уставив его всеми видами печений, пирожных и… ломтиков мяса и рыбы.

Анвар запомнил, что я равнодушна к сладкому. От этой мысли словно обожгло в груди. Мне редко делали приятное. Впрочем, кого я обманываю. Никто и никогда не делал для меня таких милых вещей, не запоминал мои вкусы и не интересовался моей жизнью.

Мама терпеливо молчала и ждала, когда горничные нас оставят, и только потом поднялась и крепко обняла.

— Я этот месяц, как в аду жила, — сказала тихо. — Бертель рассказывала о твоем заключении, но нас не пустили на территорию Академии. Приехала сразу, как до меня дошли вести о твоем освобождении. Герцог прислал за мной карету.

Мама выглядела уже не так плохо, как в нашу последнюю встречу. Еще бледная и похудевшая, но с несгибаемой волей в глазах.

— Не нужно было, — заморожено улыбнулась. — Навещу вас, когда сумею выбраться.

Мама схватила меня за руку, прижала мою ладонь к щеке, но я аккуратно высвободилась. От душной детской любви к родителям во мне не осталось ни тени. Ну просто пустая бутыль из-под выпитого вина.

Налила крепкого чаю и придвинула к маме трехъярусную конфетницу, усыпанную пирожными и бисквитами всех мастей. Как они все это едят? От одного взгляда живот слипается. Себе я стащила ломтик ветчины, уложенный розочкой на крошечный хлебец.

— У тебя ведь скоро свадьба? Хорошо, что я успела с подарком.

Она улыбнулась, но глаза остались серьезными.

Развод с отцом здорово по ней ударил. Сделал ее бледнее, угрюмее и неожиданно моложе. Сквозь облик замотанной делами семьи и пьянством мужа матроны приступили черты юной волевой девочки.

— Ты пережила предательство папы? — спросила неожиданно даже для себя.

Мама с незнакомой лисьей грацией утянула сразу пару пирожных и усмехнулась.

— Некогда стало переживать.

Шахту она поехала смотреть лично. Продала кольцо и браслет, а взамен купила дорожный плащ и время одного симпатичного вея с повозкой. Ехать туда было восемь дней и семь ночей, а поскольку ночи были холодные, а вей молодым и симпатичным, она решила большинство своих психологических проблем. В отличие от мужа, вей оказался смешливым и ласковым, как котенок. И денег с нее не взял. Считай, две недели с ней за так промотался.

Но не поехать было нельзя. Хочешь делать бизнес — поручи драдеру, хочешь делать хороший, качественный бизнес — делай сама. А она сама всегда делала. Уж такой ее вырастили.

Драконья чуйка — единственный семейный дар в их захудалом рыцарстве переходил ввысь по семейной вертикали. Каждому по капле. Но на ней, видно, схема сломалась. Весь дар, какой был в поколении, перешел ей одной. Как увидела шахту, так и поняла, как та ни богата, а надо вглубь разрабатывать.

Ее юный вей оказался не простым работягой, а из неожиданно богатой семьи, жившей починкой сложных артефактов. Он не глядя вложил треть состояния в разработку, и не прогадал.

— Там работ и не требовалось почти — едва копнули вбок, как нашли первые залежи номара! Ты понимаешь?! Мы богаты! Ты богата!

Мама схватила меня за обе руки. Глаза у нее горели радостью и немного печалью.

— Так что за герцога будешь выходить не как безродная вея, а как богатая наследница!

Номар был магической рудой, из которой ковали драконьи доспехи, и ценился выше золота. Семь к одному, если быть математически точным. Похоже, моя мама могла делать золото буквально из воздуха.

Я очень хотела порадоваться вместе с матерью, но, кажется, со мной что-то уже давно было не так. Я не чувствовала ее радости, своей боли, герцогской ревности и любви. Понимала каждое из этих чувств, но моего сердца они уже не достигали. Я бы испугалась. С радостью бы испугалась, но… не смогла.

— Давай будет «мы богаты», — сказала дружелюбно.

Простить маму сейчас было неизмеримо легче, чем месяц назад. Кажется, ей нужно мое прощение. А мне все равно. Не жалко.

— Могу продолжать вести твои дела, как управляющая, — неуверенно предложила мама.

Помолчала, а потом вдруг заговорилась, захлебываясь, словно решилась на что-то:

— Никогда не умела ладить с детьми. Дом есть, наряды есть, репутация есть, а если чего-то нет, то заработаю и будет. Знаю, что ни тебе, ни Лале, ни Итану, я не стала хорошей матерью, а если бы стала, нам было бы негде жить.

Откровенность маме давалась тяжело, и я успокаивающе похлопала ее по руке. Утешать меня никто не научил, да и поздно уже.

С трудом выпроводив мать, я несколько секунд стояла спиной в дверь. После быстрым шагом добралась до зеркала, рывком развернув его к гирлянде огней, и всмотрелась в отражение.

Бледность, которую с натяжкой можно было причислить к аристократической, почти достоверная улыбка, только в глазах притаилась пустота.