Глава 30

Мой сын появлялся на свет в течении десяти часов, сопровождающихся болезненными схватками. В конце я потеряла сознание. Последнее что помню перед тем как отключилась — как сильно сжимаю руку доктора. Давид на роды привез одного из лучших в своем деле акушеров-гинекологов. Анна тоже была рядом. Оба работали слаженно, помогая Генриху появиться на свет.

Мы с Давидом заранее выбрали имя, не споря, сразу придя к общему решению. Назвали малыша в честь деда.

— Где мой ребенок? — шепчу в отчаянии, когда прихожу в себя, положив руку на живот и чувствуя, что он плоский. Так непривычно. Последние месяцы я стала настоящим шариком. Но это были самые счастливые месяцы в моей жизни. Давид каждую минуту был со мной, не оставлял, бросил все дела. Я понимала, что так не будет всегда. Да и не хотела, чтобы он вот так сюсюкался и сдувал с меня пылинки ежеминутно. Но когда ты беременна, когда глаза вечно на мокром месте, когда переживаешь много изменений в собственном организме — нежность крайне важна. И мой муж это понимал на сто процентов. За это я его еще больше любила.

Отрываю голову от подушки. Мне больно, но потребность увидеть ребенка, сильнее.

— Где мой сын? — спрашиваю медсестру. — Позовите моего врача… Или мужа.

— С малышом все хорошо, Эрика, — улыбается медсестра. — Здоровый и крепкий бутуз.

В палату входит Анна, присаживается на краешек кровати и сжимает мою руку. — Эрика, дорогая, ребенка сейчас принесут. Он знакомится с отцом. Ох, видела бы ты своего мужа. Его трясло, когда мы положили сына ему на руки, — смеется подруга.

Откидываюсь на подушки. Из глаз слезы градом, и одновременно смеюсь, смахивая их руками. Наверное, издалека я похожа на безумную.

— С Генрихом все хорошо, да? Никаких осложнений? Какого цвета его волосики? Сколько весит? — засыпаю Анну вопросами.

— Твой сын похож на тебя, Эрика. Он блондин, — улыбается Анна. — Вес три килограмма триста грамм. Тебя сейчас нужно осмотреть.

— Я чувствую себя прекрасно…

— Возможно, но не стоит спорить. Во время родов мы пережили несколько очень волнительных часов. Особенно в конце. А уж когда ты потеряла сознание… Бедный Давид, все эти часы он провел возле твоей двери. Ты почти не кричала, но от этого ему было не легче. Потом закричал ребенок, Давид вошел, а ты без сознания… Мне показалось что у него будет нервный срыв. Он безумно тебя любит. Это такое счастье…

— Я почти ничего не помню, — меня снова душат слезы.

— И слава Богу. Главное, что сейчас все хорошо.

— Спасибо.

После осмотра наконец заходит Давид, на его руках наш сын, и от этой картины у меня сжимается сердце. Анна тихонечко выходит, чтобы не мешать нам.

— Эрика… — голос Бахрамова почти неузнаваем, настолько тяжелый, низкий. — Я не знаю, что сказать. Черт… Такой момент, а я чувствую себя идиотом.

— Постарайся хотя бы не чертыхаться, — улыбаюсь сквозь пелену слез. — Рановато Генриху учить такие словечки.

— Да, точно. Детка, я не знаю, тебе, наверное, уже доложили, что я чуть с ума не сошел.

Давид подходит к моей кровати.

— Да, сказали, что валялся в обмороке.

— Точно. Мне так стыдно, — усмехается Бахрамов.

А я любуюсь своим красивым мужем и думаю о том, что только абсолютно уверенный в себе мужчина может ответить так, признать даже вымысел, покушающийся на его мужественный образ. Но Давиду на это плевать. Нет нужды доказывать свою гендерную принадлежность. Она сквозит во всем. Всей душой надеюсь, что наш сын будет похож на отца.

Давид протягивает мне маленький сладкий комочек в голубом костюмчике, голубых пинетках и сердце заходится от любви. Оглушающей, которая накрывает мгновенно, как цунами. Пока была беременна — думала, что люблю своего малыша. Но то что чувствую сейчас не идет ни в какое сравнение. Прижимаю маленький сверток к груди, касаюсь губами головки ребенка, осторожно трогаю маленькие пальчики на ножках, затем на ручках.

— Мой сыночек, — шепчу нежно, целуя. Хочется делать это снова и снова. Как же трудно сдерживаться. Нежно прижимаю к себе сына, и тут раздается стук в дверь.

— Это Николь. Она рвалась к тебе, — улыбается муж.

— Конечно, пусть зайдет. Познакомится с братиком.

— Я уже их познакомил, смущенно признается Давид. Встает, идет к двери.

— Можно к Эрике? — просунув голову в дверь, смотрит на отца девочка. В эту минуту они кажутся мне удивительно похожими.

— Заходи, дорогая, — зову Николь. — Значит вы уже знакомы с Генрихом. Как он тебе?

— Он красавчик! Никогда не любила играть в пупсов, но его так и хочется потискать, — выпаливает Николь, улыбнувшись. Затем улыбка сходит с ее лица, оно становится серьезным. — Я так испугалась за тебя, Эрика. Пообещай, что ты не будешь больше рожать. Мы с папой чуть с ума не сошли от страха потерять тебя…

Малыш просыпается и подает голос.

— Тихо‑тихо, моя сладкий, — бормочу тихо, прижимаясь губами к шелковистым белокурым кудряшкам. — Мне жаль, что я заставила вас волноваться, — вздохнув, обращаюсь к Николь.

— Детка, главное, что ты с нами, что родился здоровый ребенок, — говорит Давид. — Но скажу честно — Николь не врет. Мы перетрухнули. Поддерживали друг дружку как могли. Только сейчас, когда выдохнул и взял сына на руки… Простите, девочки, но это не последний малыш.

— Об этом я точно не готова говорить, — отвечаю со смехом, от которого понимаю, как слаба. Мне больно. И в то же время я чувствую себя просто великолепно. Удивительный душевный подъем, почти эйфория.

— Врачи нам строго велели долго не беспокоить тебя. Так что придется уйти. А ты пока закрой глаза, отдохни немного, — говорит Давид. — Я буду с Генрихом, не волнуйся. Он тоже поспит.

***

Так случилось, что в тюрьму к сестре я приехала только спустя год. После дня рождения сына. Раньше никак не получалось. Постоянно была занята, крутилась как белка в колесе, стараясь успеть все. Быть хорошей матерью, женой, дочерью. Я делала все, чтобы реабилитация отца проходила успешно и радовалась, что папа идет на поправку. Он много проводил времени с внуком. Когда в доме произносилось имя Генрих, сложно было понять кого зовут — так мы шутили. Папиной любимой шуткой была та, что мы так назвали сына потому что думали, что Генрих старший скоро отправится на тот свет. Но просчитались.

Я так рада была просчитаться! Желала отцу самых долгих лет жизни. Для этого ему пришлось полностью вычеркнуть старшую дочь из памяти. Страшно говорить об этом, но иначе папу эта боль бы убила в конце концов.

Я очень многое поменяла в нашем семейном особняке. Здесь стало светлее, просторнее. Появилось очень много детских игрушек. Еще практически членом семьи стала няня Генриха, Полина Ивановна, очень добрая и обаятельная старушка, которую мы искали с огромной тщательностью.

Жизнь все время кипела, бурлила. В скором времени мы собираемся на Бали, я очень соскучилась. Надолго не сможем, я боюсь бросать отца одного. Хотя, кажется, папа строит глазки Полине Ивановне, и весьма успешно. Придется на Бали искать другую няню…

****

Была еще причина, почему я пришла только сейчас к Марго. Несколько раз она отказывалась от свиданий. Передачи от нас принимала, а вот видеть не хотела. Точнее, хотела. Давида. Но он заявил, что скорее ад замерзнет, чем он навестит мою сестру. Дальше было много нецензурного.

— Зачем ты пришла, Эрика?

Марго заметно постарела, осунулась. Ясно что в тюрьме жизнь не сахар.

— Я пришла сказать, что мне очень жаль… Что так случилось.

— Серьезно? Ты приперлась всего лишь чтобы это сказать? — кривится сестра.

Ей дали большой срок. Десять лет. Но если адвокат постарается, то выйдет досрочно. Сейчас в сестре не осталось, пожалуй, ничего от той красотки, которой я когда-то безумно завидовала.

— Я простила тебя, Марго. За то, что пыталась подставить меня, отравила. И потом решила убить.

— Блаженная Эрика. Всегда стараешься быть идеальной, да?

— Стараюсь жить в мире с собой, пожимаю плечами. Ты спрашиваешь почему я пришла? Потому что ты моя сестра…

Неожиданно Марго начинает плакать, и вот сама не заметив как, сижу и утешаю ее.

***

— Тебе полегчало, детка? Оттого что навестила ее? — спрашивает Давид, когда вхожу в дом. На его плечах сидит Генрих, радостно улюлюкая. Малыш уже тянет ко мне свои ручки. Но наш сын довольно крупный, тяжелый. Мне почти не под силу носить его на руках.

— Да, мне стало легче, — признаюсь искренно. — Знаю, ты меня в этом не поддерживаешь…

— Ошибаешься. Я поддерживаю тебя во всем. Но уж прости, твоей суке-сестре я не верю.

— Знаю. Наверное, это глупо, но мне очень важно верить, что она может измениться. Я безнадежная дура, да?

— Нет. Ты просто очень великодушный, светлый, замечательный человек.

— Смотри не захвали меня, — парирую шутливо.

— Это невозможно, — отвечает Бахрамов.

Обнимаю мужа. Давид снимает сына с плеч, расцеловываю Генриха в сладкие щечки.

— За этим всем мы забыли тебе сказать, — с улыбкой сообщает Бахрамов. — Генрих сказал сегодня новое слово.

Наш сын уже говорил мама и папа, и еще несколько звуков.

— Да? Чудесно, и какое же? — спрашиваю с улыбкой.

— Давай, Генрих. Не подведи, сын. Скажи маме это важное слово.

Я уже умираю от любопытства.

— Ли-на, — произносит Генрих.

Смотрю на обоих с удивлением.

— И что это означает? Ты молодец, Генрих, правда, — поправляюсь торопливо.

— Это означает, что Генриху нужна сестра. Мы с сыном уже выбрали имя. Лина, — широко улыбается муж, кладет ладонь мне на живот. — Я увидел в ванной тест, детка.

Краснею как помидор! Так нервничала, перед поездкой в тюрьму, что совершенно про тест забыла! Надо же так… хотела преподнести мужу красивым сюрпризом… Одно слово — я безнадежна!

— Эрика, я обожаю, как ты смущаешься, — в голосе мужа скользят хрипловатые нотки. Он прижимает меня к себе одной рукой. Другой держит сына. — Знаю, ты хотела сделать сюрприз. Но мне не нужны сюрпризы. Нужна только ты, детка.

— Ты же знаешь, что я твоя.

— Да. Знаю.

Конец