Глава 12

Историю своей внезапной женитьбы я рассказал деду, когда тот разогревал ужин. Решение московских кураторов приставить ко мне телохранителя дед Женя одобрил. Заявил, что с Надей мне очень повезло — дед рассказал, что к нему «в прошлом» тоже приставили охранника, но «не такого симпатичного». Дед уточнил у меня, что именно говорил Олег Павлович о его госпитализации. Я отметил, что дед Женя не порадовался перспективе поездки в Москву. Евгений Викторович недовольно покачал головой, но при Наде решение Иванова (и московских начальников) не раскритиковал — лишь назвал их «неожиданными».

Ужинали мы вчетвером — я уступил Наде своё место, разместился рядом с Ромкой на принесённом из комнаты брата стуле. При Ромке мы о делах КГБ не говорили. Зато обсудили бытовые вопросы. Дед заявил, что не стеснит «молодожёнов». Сказал, что уступит Наде свой диван. Не покусился на мою раскладушку. Сообщил, что попросится на ночёвку к соседям. Вера Полушкина сейчас проживала вдвоём с дочерью в двухкомнатной квартире — спальное место «для старика» на одну-две ночи у неё точно найдётся. Ромка с расспросами к нам не приставал (как и всегда), но наши застольные разговоры он внимательно выслушал.

За чашкой чая я сообщил деду Жене о том, как восприняли Надино появление мои красношахтинские друзья. Поставил деда в известность, какую легенду я выдал относительно своей женитьбы Володину и Мельникову. Дед её в общем одобрил. Ему лишь не понравился тот момент в моей истории, в котором Надин папа-генерал застал меня в постели со своей дочерью. Дед пожурил меня за такое «некрасивое враньё». Сказал, что я должен был придумать «что-то поприличнее». Надя при этом никакого недовольства моим «некрасивым враньём» не высказала, словно эта «постельная» история её не касалась.

После ужина мы с дедом освободили полки в одном из платяных шкафов — для Надиной одежды. Я держал в руках мешки, куда дед заталкивал свои вещи. Я обратил внимание, что дед Женя прятал в мешки только свою одежду (которую, якобы, всё равно не носил) — бабушкины вещи так и остались на полках. Со стороны такой поступок деда Жени выглядел странным. Но деду я об этом не сказал. За те шесть лет, которые прожил в одиночестве после смерти жены, я тоже не избавился ни от одной её вещи. Сам перед собой оправдывал тогда своё поведение тем, что ленивый, и что места в моих шкафах было предостаточно.

Мешки с одеждой мы сложили у стены рядом с пианино. Дед Женя пообещал, что отнесёт их в сарай, если нам они «будут мешать». Затем мы переместили на шкаф доживавшие свой век старые пластинки — те, которые дед Женя убрал из своей «выставочной» коллекции и хранил на полке в платяном шкафу. Проделали это, опять же, вдвоём: Надю дед к разбору «барахла» не подпустил. Всё это мы проделали под пение Майи Кристалинской. Радиола приятным голосом певицы потребовала: «Ходите чаще в гости к старикам…» Дед Женя собственноручно протёр опустевшие полки шкафа влажной тряпкой.

— Вот и всё, внучка, — сказал он. — Раскладывай тут свои вещи. Нечего хранить их в чемоданах. Будь как дома. Не стесняйся. А если вдруг места не хватит… мы что-нибудь придумаем.

Я усмехнулся. Потому что почти вся моя привезённая из Москвы одежда по-прежнему лежала в сумках.

Дед Женя, поправил лямки майки и сказал:

— Занимайся, внучка. Мы с Саньком не будем тебе мешать. На кухне пока посидим. Опрокинем по полтинничку перед сном. Да и потолкуем о наших, о стариковских делах.

«…О, как нам будет память нелегка, — пропела Красталинская, — об этих днях, плывущих и летящих…»

— Иди на кухню, Санёк, — сказал Евгений Викторович. — Не мешай Наденьке. Дай ей привыкнуть к нашей медвежьей берлоге. Не смущай её. Наденька тут и без тебя управится.

«…Ходите чаще в гости к старикам, — повторила певица, — поверьте мне, ходите чаще».

В очередном «полтинничке» перед сном я надобности не испытывал. Но хотел поговорить с дедом о его походе к родителям Лидочки Папиной. Поэтому безропотно проследовал на кухню. Не прихватил с собой бутылку из холодильника, а поставил на плиту уже поостывший чайник и зажёг на конфорке газ. Невольно улыбнулся: вспомнил, как дед Женя заботливо суетился вокруг сотрудницы Девятого отдела КГБ СССР — словно я действительно привёз из Москвы жену. Подумал о том, что Надя с распоряжениями моего деда не спорила, точно считала его своим начальником. В присутствии деда Жени московская гостья вела себя предельно скромно — она отыгрывала не роль суровой телохранительницы, а изображала прилежную и послушную невестку.

Вода в чайнике зашумела, когда на кухню явился Евгений Викторович. Он прикрыл за собой дверь — звучавшая в его комнате музыка стала тише. Я отметил, что дед принёс с собой не бутылку, а чёрный конверт для фотобумаги. Он прошёл на своё место у окна, скрипнул табуретом. Я погрохотал чашками — после «Московской особой» слегка утратил ловкость, вёл себя почти как слон в посудной лавке. Дед от чая не отказался. Он положил конверт с фотографиями на столешницу, накрыл её ладонью. Дед Женя понаблюдал за моими действиями: будто бы выжидал, пока я угомонюсь и присяду за стол. На улице за окном уже вечерело. Солнечного света стало меньше, птичьи голоса звучали тревожно. Я поставил перед дедом чашку с чаем, занял место напротив него.

Сказал:

— Рассказывай, дед. Как всё прошло? У Папиных.

— Нормально прошло, — сказал Евгений Викторович.

Он вынул из конверта фотографии, порылся в этой пачке и протянул одно из фото мне.

— Узнаёшь? — спросил дед Женя.

Глянцевая поверхность фотографии блеснула в свете горевшей под потолком лампы.

Я взглянул на фотокопию портрета, выполненного моим младшим братом.

Кивнул и ответил:

— Узнаю.

— Это твой дружок Данил Мельников, — сказал дед Женя.

— Только здесь он на себя не очень похож, потому что не рыжий, — уточнил я.

— Санёк. Это один из Ромкиных рисунков. Из «запретной» папки.

Евгений Викторович положил фотографию на стол, сдвинул её в мою сторону. Даня на портрете улыбался. Мне показалось, что он выглядел счастливым и беззаботным; или пьяным.

— Я это уже понял, дед. Какую дату Ромка на ней поставил?

Я прижал ладонь к тёплой чашке.

Дед Женя склонился над столом и ткнул пальцем в угол фотографии.

— Двадцать шестое сентября, — сказал он. — Этого года. Послезавтра.

Я поднял взгляд на деда и переспросил:

— Воскресенье?

Евгений Викторович кивнул.

— Я сразу твоего Мельникова узнал. Ещё весной, когда увидел этот портрет. Видел Данила в прошлом году. Да и этим летом он примелькался у меня в квартире — я понял, что не ошибся. Тебе я, понятное дело, не говорил. Да и что толку, если бы сказал? Как бы объяснил? Да и зачем? Сам бы разобрался. Наверное. Теперь — другое дело.

Дед Женя постучал по фотографии кончиком пальца.

— Знаешь, что с ним случится? — спросил он.

— Знаю, дед. Даня умрёт. Точнее, умер тогда: в прошлый раз.

— Значит… я его не спас?

Я покачал головой.

— Не спас, дед. Как и Лидочку Папину — тогда.

Дед Женя взял в руки чашку, заглянул в неё — будто бы в поисках ответа на появившиеся у него вопросы. Я снова посмотрел на портрет Мельникова. Подумал о том, что без рыжего оттенка на лице и в волосах Даня выглядел непривычно.

— Дед, я не знаю, почему ты не спас Лидочку — тогда, в прошлый раз. Хотя я не сомневаюсь, что ты попытался её уберечь. Но спасти Мельниковым у тебя точно не было шанса. Что бы ты на воскресенье ни запланировал.

Я посмотрел деду Жене в глаза.

— Вряд ли бы ты, дед, его уберёг.

— Почему?

— Потому что Даня должен умереть уже следующей ночью, — ответил я. — Понимаешь, дед? После завтрашнего концерта. Фактически, Ромка не ошибся с датой: это будет уже воскресенье. Но…

Я развёл руками.

— В воскресенье утром будет уже поздно.

Евгений Викторович вскинул руку: пригладил волосы у себя на голове. Я вспомнил, что чуть больше часа назад на его месте сидел Мельников. Тот тоже часто поглаживал свою шевелюру; только не седую, а будто бы ржавую.

— Такое мне даже в голову не пришло, — признался дед Женя. — А ведь и правда… воскресенье начнётся уже после полуночи. Старый я стал, Санёк. Физически старый. Плохо соображаю уже.

Дед Женя покачал головой.

— Лидочку бы я без твоей помощи не спас. И этого твоего… Данила тоже. Как и Ваську Полушкина — тогда, в апреле.

— Свой лимит спасений ты в этой жизни перевыполнил, дед, — сообщил я. — Вот эти все смерти…

Я указал рукой на стопку фотографий.

— … Они уже не из твоего будущего.

— В том то и дело, Санёк, — произнёс дед Женя. — В тот раз они, возможно и не случились…

— Не возможно, дед. В тот раз у этих людей была иная судьба. Кто-то из них тогда и вовсе не родился. Ты сделал всё, что мог. И всё, что должен был. Ни в смерти этих людей, ни в смерти моей бабушки ты не виноват. Что бы ты там себе ни выдумал.

Я заметил: дед дёрнул рукой — едва не расплескал чай.

— Не виноват, — повторил я.

Дед Женя посмотрел мне в лицо.

— Знаю, Санёк, — ответил он. — Только…

Евгений Викторович выдержал секундную паузу и сказал:

— … Раньше ведь получалось.

— То было раньше, дед. Но будущее давно пошло иным путём. В новом будущем не всё лучше, чем в предыдущем. Иначе и не могло быть. Ты и сам это прекрасно понимаешь. А люди умирали всегда. И продолжат умирать.

— Это я понимаю, Санёк. Только…

Дед Женя покачал головой.

— … Грустно всё это, — сказал он.

— Согласен с тобой, дед. Но теперь мы с тобой этой грусти поубавим. Пока будущее снова кардинально не изменилось. Леночка Папина, небось, теперь ремня от папани получила. Но ты и сам понимаешь: в прошлый раз ей было гораздо больнее.

Евгений Викторович тряхнул головой.

— Это уж точно, — сказал он. — Ремень в нашем случае — это благо.

— Сегодня Лидочка осталась жива, — сказал я. — Что будет с ней дальше, мы с тобой, дед, понятия не имеем. Возможно, что в жизни её ждёт не только хорошее. Но исправить это уже не в наших возможностях. Всё, что от нас зависело, мы для этой девчонки сделали.

Я усмехнулся и добавил:

— Даже порку ремнём ей обеспечили.

— Это так.

— Разберёмся и с другими проблемами, дед.

Мы с дедом скрестили взгляды на фотографии портрета Дани Мельникова.

— Конечно, разберёмся, Санёк. Не обращай внимания на моё нытьё. Сам знаешь: у нас бывает такое на старости лет.

— Знаю, дед. Помню.

Дед шумно вздохнул.

— Ну, вот и славно. Славно, что знаешь. Почему твой друг умрёт — это тоже помнишь?

— Разумеется, дед. Мне рассказали. Тогда: на твоих похоронах.

Скрипнули дверные петли.

Я обернулся и увидел замершего на пороге кухни Ромку — тот взглянул на плечо деда Жени.

— Двадцать часов, — сообщил мой младший брат. — Пора мыться.

Дед поспешно спрятал фотографии в конверт.

Он вскочил с табурета и заявил:

— Конечно, Рома. Сейчас. Чуть не забыл.

Ромка посмотрел на мой подбородок и напомнил:

— В двадцать часов тридцать минут по телевизору начнётся «Спокойной ночи, малыши!».

— Посмотришь ты своих «малышей», — ответил я. — Не переживай, медвежонок.

— … Ведь это всегда важно: ходить в ногу со временем, — сказал с чёрно-белого телеэкрана дедушка Так-Так. — Всегда важно знать, куда ты идёшь. Идти ровно: не спешить и не отставать…

«Спокойной ночи, малыши!» мы смотрели вчетвером.

Ромка сидел к экрану ближе всех — на краю дивана. Мы с Надей расположились около него (я то и дело чувствовал у себя на плече тепло Надиного дыхания). Дед Женя смотрел телевизор, сидя в кресле (он то и дело посматривал не в телевизор, а на меня и на Надю).

— … Глазки закрывай, — пропел дедушка Так-Так, — баю-бай.

На экране телевизора часы закрыли глаза.

Ромка зевнул и встал с дивана.

— Спокойной ночи! — сказал он. — В двадцать один час пора спать.

— Спокойной ночи! — хором отозвались Надя и дед Женя.

— Спокойной ночи, медвежонок, — сказал я.

Ромка ушёл в свою комнату.

Выбрался из кресла и дед Женя.

— Ладно, молодожёны, — сказал он. — Пойду и я. Верке пообещал, что явлюсь в девять.

— Спокойной ночи, Евгений Викторович, — сказала Надя.

— И тебе спокойной, внучка, — ответил дед Женя.

Он погрозил мне пальцем и произнёс:

— Смотри мне, Санёк: Наденьку не обижай.

— Ты там с соседкой тоже… поосторожнее, — ответил я.

Дед хмыкнул и назвал меня шутником.

Дед Женя ушёл к соседям, Ромка прикрыл дверь в свою комнату и улёгся в кровать. Мы с Надей застелили диван и… поспорили о том, кто из нас уляжется на раскладушку. Я отстаивал это право из глупого чувства благородства (спать на раскладушке было то ещё удовольствие: за прошлые ночи я в этом убедился). Надя воспротивилась моему «желанию» — она доказывала, что «обязана» контролировать вход в комнату (намеревалась загородить его раскладушкой). Я пару минут поспорил с женой — для порядка. Затем всё же «сдался» (с удовольствием) — уступил Наде скрипучее и неудобное спальное место.

Напоследок сказал:

— Боишься, что приду ночью к тебе на диван?

Надя удивлённо вскинула брови.

— Зачем? — спросила она.

— Зачем боишься, или зачем приду?

— И то, и другое.

— Мы с тобой состоим в законном браке, — напомнил я. — А первой брачной ночи у нас до сих пор не было.

Надежда покачала головой.

— Александр, не говори ерунду, — сказала она. — Ты же порядочный человек, комсомолец. Я верю, что ты не способен на подлые поступки.

Я озадаченно хмыкнул.

Уточнил:

— Подло будет, если я к тебе приду? Или подло, если я тебя проигнорирую?

Надежда покачала головой.

— Саша, не притворяйся, — сказала она. — Ты прекрасно понял, что я имела в виду.

Я улыбнулся и ответил:

— Вы, женщины, сами не понимаете, чего хотите.

Звукоизоляция в квартире деда была неплохая, но не идеальная: я слышал, как этажом ниже монотонно бубнил телевизор. От порывов ветра поскрипывали оконные стёкла. На улице завывал ветер, и шелестела листва. Около входа в комнату в очередной раз скрипнули пружины раскладушки — моя жена-телохранительница всё ещё не нашла удобное положение для сна. Я посмотрел на выделявшееся в полумраке на фоне потолка пятно люстры, улыбнулся. Подумал о том, что диван деда Жени был менее комфортным, чем оставшаяся в моей питерской квартире кровать с толстым ортопедическим матрасом. Но по удобству диван всё же превосходил раскладушку. Я развалился на нём и порадовался, что на этот раз поддался на женские уговоры.

— Александр, ты спишь? — спросила Надя.

— Ты услышишь, когда я усну.

— Храпишь?

— Возможно. Если соседи по общаге не наврали.

— Александр, — сказала Надя, — Олег Павлович мне рассказал о твоём сне.

— Тебе повезло.

— Олег Павлович сказал, что информация о тебе приравнена к государственной тайне.

— Вполне возможно.

— Разглашение государственной тайны недопустимо.

— Полностью с тобой согласен.

Раскладушка вновь скрипнула, словно Надя повернулась на другой бок… или приподнялась. Я скосил взгляд — увидел на фоне прикрытого пледом пианино силуэт Надиной головы. Телевизор у соседей с третьего этажа заговорил чуть громче, словно перекрикивал шелест листвы за окном.

— Александр…

— Называй меня Саша. Александр — это слишком официально. Ни одна из жён меня так не называла.

— Ладно. Саша, Олег Павлович сказал: тебе приснилось будущее вплоть до две тысячи двадцать шестого года.

— Две тысячи двадцать шестой я почти не застал — откинул копыта в самом его начале.

— Всё равно…

Надя замолчала, словно вдруг то ли задумалась, то ли к чему-то прислушалась.

— Саша, а ты дожил до коммунизма? — спросила Надежда.

— Мой рассказ о будущем ты не читала, — сказал я.

— Нет. Не было времени. Да и…

Надя выдержала паузу.

— … Для выполнения моей задачи в этом не было необходимости, — сообщила она.

— Тогда я тебя расстрою: до коммунизма я не дотянул.

— Жаль.

— Мне тоже.

— Я думала, что к две тысячи двадцать шестому… так уж точно.

— Не успели.

Я услышал Надин печальный вздох.

— Коммунизм построить непросто, — сказала Надежда.

— Очень непросто, — согласился я.

— И люди не стали бессмертными. Ведь ты же умер. Там, в том сне.

— Не стали.

— А с инопланетянами мы встретились?

— Понятия не имею. Мне об этом ничего не известно.

— Жаль.

— Возможно.

— На работу в две тысячи двадцать шестом, наверное, все на крыльях летали?- сказала Надя. — Как в романе «Каллисто».

— Я на метро ездил. Пока не вышел на пенсию.

— Я бы — лучше на крыльях.

— Я в Пи… в Ленинграде жил. Там постоянно дожди. И ветер.

— Тогда да. Тогда — лучше в метро.

Я улыбнулся.

— Ал… Саша, как ты думаешь, — спросила Надя, — в том твоём сне — всё правда?

— Надеюсь, что теперь всё это правдой не станет, — ответил я. — Или хотя бы станет, но не всё.

Скрипнула раскладушка.

Мы с десяток секунд помолчали.

— Саша, а война во Вьетнаме скоро закончится?

— В семьдесят пятом.

— Американцы проиграют?

— Разумеется.

— Это хорошо.

— Само собой.

— А что будет с Анджелой Дэвис? — спросила Надя. — Ты знаешь?

Я покачал головой — потёрся затылком о подушку.

Телевизор соседей умолк. На улице, за окном, тоскливо провыл ветер.

Я взглянул на силуэт Надиной головы и заверил:

— Всё с Анджелой будет нормально. Далась вам эта Дэвис. Спи уже, телохранительница. Спокойной ночи. Завтра утром подниму тебя на завтрак. Он у нас строго по Ромкиному расписанию. А потом… я тебя кое с кем познакомлю.