Глава 19

Под потолком кинозала застрекотал проектор. На серо-белой простыне экрана передо мной появились первые изображения. Не реклама — сатирический художественный киножурнал «Фитиль». Я видел много выпусков этого киножурнала. Этот я просмотрел будто бы вполглаза: погрузился в размышления. Видел сменявшие друг друга на экране лица и декорации, но так и не погрузился в сюжет — перекраивал в голове свои планы. Настроение и до похода в кинотеатр было неплохим. Теперь же оно стало превосходным. Я накрыл рукой Надину ладонь. Встретился в полумраке с Надей взглядами — одарил жену улыбкой. Заметил, как Надежда вопросительно вскинула брови. Я покачал головой и указал глазами на экран: призвал смотреть киножурнал.

Кресло оказалось тесноватым, ряд в котором я сидел чуть покачивался едва ли не после каждого моего вдоха. Сидевшему по левую руку от меня Мельникову это явно не мешало. Он смотрел на экран, ухмылялся, прижимал ладонью к подлокотнику Шуркину руку. Девицы позади меня печально вздыхали — уже поняли, как им не повезло: моя голова наверняка загораживала им сейчас половину экрана. Обычно сидевшие позади меня люди в кинотеатрах отклонялись друг от друга, словно злейшие враги. Я им сочувствовал — от таких перекошенных поз у них к концу кинопоказа наверняка заболят спины. В полумраке зала то и дело звучали смешки. Люди ёрзали в креслах, покачивали головами, указывали друг другу руками на экран.

Я скосил взгляд на Надю. Отметил, что та улыбалась — но будто бы из вежливости. Развернувшиеся на экране события не приковали к себе её внимание: Надежда часто посматривала по сторонам, словно сидевшие в зале люди интересовали её больше, чем сюжет киножурнала. При этом Надя всё ещё касалась пальцами моего локтя. Другой рукой она накрыла лежавшую у неё на бёдрах сумочку. Окончание прелюдии к фильму не застало её врасплох. Надя и бровью не повела, когда в зале на пару секунд зажги свет. Она лишь снова огляделась, одарила меня улыбкой. На секунду прижалась виском к моему плечу — как любящая жена. Снова выпрямилась, когда на экране появилась надпись: «Центральная киностудия детских и юношеских фильмов имени М. Горького».

Зазвучал маршевый ритм.

Надпись сменилась на другую: «Алина Покровская, Георгий Юматов, Василий Лановой».

— Началось, — отчётливо произнёс сидевший в одном из нижних рядов мужчина.

Я отвлёкся от размышлений и сосредоточил внимание на появлявшихся на экране надписях: «В фильме», «ОФИЦЕРЫ».

Я сразу отметил, что фильм был ещё не раскрашенным — чёрно-белым. Таким он мне всегда нравился больше: казался документально достоверным. Да и не любил я, когда фильмы раскрашивали. Больше раскрашенных фильмов, я не любил только фильмы, переснятые заново: с новыми актёрами и на современный лад. «…Наградить курсанта Алексея Трофимова красными революционными шароварами…» — прозвучали торжественные звуки голоса из висевших по углам зала динамиков. На экране улыбнулся боец Трофимов (которого играл Георгий Юматов). Похожую улыбку я увидел на лице Мельникова — Даня порадовался, словно «революционные» шаровары вручили именно ему. Я невольно подумал: в прошлый раз он в это воскресенье не улыбался.

Надя чуть усилила хватку на моей руке, точно напомнила о своём присутствии. Я накрыл её пальцы левой ладонь. Заметил, что жена отметила этот факт ироничной улыбкой. Но она не отвела взгляда от экрана. Хотя я не сомневался: сейчас она удерживала под визуальным контролем едва ли не половину зрительного зала. Надя снова улыбнулась, когда в начале фильма случилась первая встреча Трофимова с Любой. Сейчас мне эта сцена показалась наивной (как и предшествовавшая ей стычка с бандитами). Но я точно помнил: в первый раз она мне понравилась. Понравилась она тогда и моей будущей первой жене, вместе с которой я в очередной раз пересматривал этот фильм в московском кинотеатре в октябре тысяча девятьсот семьдесят первого года.

«…Капитану Трофимову Ивану Георгиевичу присвоено воинское звание „майор“ досрочно…» — прозвучал из динамиков хорошо поставленный дикторский голос.

По залу прокатились вздохи.

Они тут же стихли, когда заиграла музыка.

«От героев былых времён, — зазвучала песня, — не осталось порой имён…»

— Звание присвоили, а революционные красные шаровары не дали, — сказал Мельников.

Он покачал головой.

Люди в зале зашевелились, заёрзали. Некоторые вставали с мест и будто бы неохотно направлялись к выходу. Другие остались на местах: досматривали фильм и слушали песню. В воздухе отчётливо запахло табачным дымом. Я посмотрел на Надю — мне почудилось: её глаза влажно блеснули. Такой же блеск я увидел и в Шуркиных глазах. На экране Алексей Трофимов под звуки музыки расстреливал из пулемёта басмачей. Затем показали советские танки, лежащего на носилках раненного Ивана Варавву (его играл Василий Лановой). Люба Трофимова шла по заполненному раненными бойцами вагону…

«…Хоть им нет двадцати пяти, — звучала песня, — трудный бой им пришлось пройти…»

Я невольно вспомнил слова деда о том, что многие песни из его прошлой жизни в новой реальности не появились. Невольно порадовался тому, что этот фильм и эта песня уже точно исчезнут.

В зале зажгли свет.

Я зажмурился. Взял Надю за руку.

Надежда посмотрела мне в глаза и спросила:

— Идём?

Я кивнул и скомандовал:

— На выход.

Возле кинотеатра уже зажгли фонари. Небо почти потемнело, хотя у горизонта ещё алели краски заката. Люди группами и по одному шагали в сторону перекрёстка и в направлении автобусной остановки. Звучали громкие голоса и смех, шелестела листва, грохотали по дороге автомобили. В воздух то здесь, то там взлетали облака табачного дыма. Ветер тут же подхватывал их и уносил к покачивавшим ветвями тополям, которые росли вдоль проезжей части. По площади около кинотеатра перекатывались похожие на билеты в кинотеатр обрывки бумаги, скользили по асфальту пока немногочисленные жёлтые листья.

Мельников чиркнул спичкой и закурил. Он тут же отдалился от нас с Надей, чтобы дым не полетел в нашу сторону. Его шевелюра сейчас казалась почти бронзовой, а падавшая на Данино лицо тень спрятала от наших глаз многочисленные веснушки. Шура табачного дыма не испугалась. Она взяла Мельникова под руку, поправила на своём плече лямку сумочки. Семичастных посмотрела на меня чуть воспалёнными глазами, улыбнулась. Федя Володин проводил взглядом группу направившихся к остановке девиц. Надя поправила на груди кофту — она держалась за мой локоть, словно боялась оступиться.

На перекрёстке появился троллейбус. Его заметил Володин — сделал в направлении остановки пару шагов, но тут же притормозил: заметил, что мы за ним не поспешили. Он недовольно нахмурился. Мельников указал дымящейся сигаретой в спины ринувшихся на встречу с троллейбусом людей. Сообщил, что в первом троллейбусе будет «народу, как селёдки в банке». Федя дёрнуло плечом, но не возразил. Лишь проводил подъехавший к остановке троллейбус взглядом. Мы неспешно пересекли площадь. Прошлись между стендами с киноафишами. Тени у наших ног то удлинялись, то становились короче.

Стоявшую в десятке шагов от стендов компанию молодых мужчин я заметил, едва мы только вышли из кинотеатра. Пять человек. Примерно наши ровесники. Те самые, чей разговор я подслушал в кинотеатре. Парни размахивали руками, дымили папиросами, громко смеялись. Пару раз они окликнули проходивших мимо них девчонок — те ускоряли шаг, точно вспоминали, что опаздывают. Я наблюдал за ними краем глаза. Увидела парней и Надя: она будто бы невзначай сместилась к моей левой руке, точно загородила меня от их взглядов. Теперь парней заметил и Даня — он недовольно скривил губы.

Парни увидели нас, замолчали.

Широкоплечий обладатель поросячьих глаз (и уже оформившегося пивного живота) шагнул в нашу сторону и воскликнул:

— Эй! Мельник! Стоять!

Федя Володин тихо выругался.

— Вас нам только и не хватало, — пробормотал он.

Шурка повисла на Даниной руке, словно утратила равновесие.

Надя — напротив: выпустила мой локоть и будто бы невзначай расстегнула сумочку.

Я посмотрел на Надю, встретился взглядом с её глазами и покачал головой.

— Мельник, какого чёрта ты сюда припёрся⁈

— Какие-то проблемы, Зиня? — спросил Мельников.

Он растянул губы в улыбке, остановился.

Парни из компании Зини выстроились в шеренгу. Преградили нам путь. Трое дымили папиросами; один спрятал руку в кармане, точно проверил, не потерял ли ключ от квартиры. Щекастый Зиня расправил плечи и выпятил живот. Ростом он был чуть выше Дани, но ниже меня. Зиня пристально посмотрел Мельникову в глаза: вызывающе и пренебрежительно.

Даня будто бы невзначай шагнул ему навстречу и заслонил плечом притихшую Шурку. Выронил сигарету — та откатилась к ногам Володина; её кончик светился, от него к небу всё ещё поднималась тонкая струя серого дыма. Зиня вытянул вперёд шею и сплюнул — рядом с Даниными ботинками. Он снова взглянул Мельникову в глаза — теперь уже грозно.

Даня хмыкнул.

— Зиня, какие-то проблемы? — повторил он.

— Проблемы сейчас будут у тебя, — сказал Зиня. — Зря ты явился в наш район, Мельник.

— С чего это вдруг?

В Данином голосе мне послышались насмешливые нотки.

Зиня гаденько ухмыльнулся и заявил:

— Потому что мы ментовских стукачиков не любим.

— Не любите, — сказал Даня. — Ваша проблема. Нам-то какое до этого дело?

— Какое?

Зиня оскалил мелкие жёлтые зубы.

— Мельник, ты дурак? — спросил он. — Думаешь, никто не догнал, откуда вчера в вашем парке взялись менты? Пацаны сегодня сказали: менты там будто нарочно Генку Зарубина пасли. С чего бы это? Тут и ежу понятно, что это ты, Мельник, на Генку стуканул. Из-за бабы. Струхнул, что Генка тебя уделает и перед бабой опозорит? Ссыкло.

Последнее слово Зиня произнёс негромко и будто бы пренебрежительно. В тот самый момент, когда от остановки отъехал автобус, а на площади около кинотеатра на мгновение стихли голоса. Ветер подхватил звуки Зининого голоса и унёс их в направлении дороги. Их услышали шагавшие к остановке женщины и обернулись. Зиня порадовался полученному эффекту — снова оскалился.

Он вновь склонил лохматую голову и смачно сплюнул на асфальт. На этот раз: его слюна легла пятном около Шуркиных ног. Стоявшие у него за спиной парни загоготали: громко, нагло, вызывающе. Мельников нахмурился, сжал кулаки. Я заметил, как на Данином лице заиграли желваки. Увидел, как побледнела Семичастных; Шурка гирей повисла на Даниной руке.

Надя меня за руку не держала. Она разорвала дистанцию между нами. Освободила пространство для манёвра: себе и мне. Поэтому я первый шагнул к Зине и хлёстко пробил ему с левой в ухо. Ударил несильно, но резко. На выдохе. Точно. Будто срубил подгнившее у основания дерево. Зиня взмахнул руками. Я ухватил его за воротник и положил к Даниным ногам.

Почти десяток взглядов опустились на затылок уткнувшегося носом в асфальт Зини. Оценили его позу: согнутые в коленях ноги, нелепо скрюченные руки и чуть оттопыренный зад (словно подготовленный для смачного пинка). На остановке засмеялись девчонки — весело и звонко. Будто их повеселил нынешний облик ещё пару секунд назад грозного и борзого Зини.

— Мамочки, — пробормотала Шура.

Она спряталась за Данину спину.

Мельников нахмурился. Володин хмыкнул. Надя сунула руку в сумку.

— Медведь, ты охренел⁈ — сказал мужской голос (тот самый, который в кинотеатре назвал меня «серьёзным» парнем).

Взгляды моих спутников и парней из Зининой шайки поднялись на моё лицо. Они скрестились там и словно попытались прожечь в нём дыру. Я расправил плечи и приподнял подбородок. Посмотрел на парней свысока. Ухмыльнулся (нахально и вызывающе, как мне показалось). Вскинул руку, оттопырил мизинец и указательный палец. Указал этой «козой» на Зининых приятелей.

— Увяньте, придурки! — скомандовал я.

Отыскал глазами того самого паря, который решил: я «охренел». Я шагнул к нему — оставил пока бесчувственного Зиню у себя за спиной. Направил «козу» парню в лицо.

Парень пугливо отшатнулся.

Его приятели взбледнули.

Я скривил губы и рявкнул:

— Замерли, молекулы!

Звуки моего голоса ветер унёс к дороге — стоявшие на остановке люди повернули лица в мою сторону. Парни из Зининой компании застыли. Не спускали с меня глаз.

Я провёл взглядом по их лицам и приказал:

— Замерли и слушаем! Пока я вам зубы на атомы не разобрал.

Пристально посмотрел самому говорливому из Зининый приятелей в глаза и сообщил:

— Ментов на танцы вчера пригнал я. Смотрите мне в глаза, молекулы, и запоминайте! Чтобы не говорили потом, что не слышали. Генку Зарубина вчера схомутали по моей просьбе. По моей! Я позвонил — Генку отправили на нары. Надолго! Потому что он охренел вконец. Туда ему и дорога. Всё. Всем понятно? Или повторить?

Я шагнул к «говорливому» — тот отшатнулся.

Листья тополей над нашими головами зашелестели, словно зашушукались.

Я добавил:

— Только позвонил я не в милицию, а в КГБ. Там мой тесть работает. В Москве. Генерал-лейтенант, чтоб вы понимали. Обожает меня до безумия. Как родного сына. Один звонок, и…

Я щёлкнул пальцем.

— … И Генка Зарубин поедет валить деревья на Колыму. Вот так вот, молекулы. Так всем и расскажите.

Я развёл руками и поинтересовался:

— Есть вопросы?

Зинины приятели ещё пару секунд разглядывали меня, затем нерешительно переглянулись. Парень, который «искал ключ», медленно вынул руку из кармана — показал мне пустую ладонь.

«Говорливый» спросил:

— Медведь… зачем?

— Зачем позвонил? — уточнил я.

— Да.

«Говорливый» кивнул.

Я заметил, как дёрнулась справа от меня Зинина нога. Но не обернулся.

Пристально взглянул «говорливому» в глаза и сообщил:

— Потому что могу. Потому что марать руки о чужие морды для меня теперь нет необходимости. Потому что ваше мнение меня не волнует вообще. Генка много хвастался своим ножичком. Угрожал моему другу. А моим друзьям угрожать нельзя: мне это не понравится. Запомните это, молекулы. А придёте домой — запишите это и повесьте на стену. И другим передайте.

Я снова указал на «говорливого» «козой».

Тот вздрогнул.

— Ясно выражаюсь? — спросил я.

Заметил, что на перекрёстке появился очередной троллейбус.

«Говорливый» неуверенно кивнул.

— Да.

— Вот и прекрасно. Теперь свалите в канаву.

Я взмахнул рукой.

Приятели уже силившегося подняться с земли Зини расступились в стороны, освободили нам дорогу.

Я указал на автобус, взглянул через плечо на Надю и сообщил:

— Это наш.

От остановки «Кинотеатр 'Ударник» троллейбус отъехал, заполненный пассажирами. Все желающие в нём не поместились. Мы заняли пространство в конце салона. Надя и Шура встали около окна. Мельников и Володин будто бы прикрыли фланги захваченной нами внутри троллейбуса территории. Я же встал спиной к двери — усилия пытавшихся продвинуться в сторону Нади и Шуры пассажиров разбивались, точно о скалу, о мою спину. Меня то и дело тыкали под рёбра локтями. Пока я разок не отмахнулся. Стоявший позади меня мужичок сдавленно крякнул. Тычки под рёбра прекратились. Троллейбус чуть наклонился на повороте, задребезжал и покатился мимо сверкавших глазами-окнами домов и мимо тополей, вытянувшихся к тёмному небу подобно свечам.

Надя в окно не смотрела — посматривала мимо меня на заполнивших салон пассажиров. Шура хмурила брови, то и дело обменивалась с Мельниковым взглядами. Володин задумчиво жевал губы.

Федя поднял на меня глаза и спросил:

— Медведь, это правда? Ты позвонил в КГБ? Рассказал им о Генке?

— Я позвонила, — сказала Надя.

Её голос прозвучал спокойно.

Надежда прикоснулась к моей руке.

Шурка, Даня и Федя повернули в её сторону лица.

— Зачем? — спросил Володин.

— Саша пообещал, что оторвёт этому вашему Генке голову, — сообщила Надя.

Она пожала плечами и добавила:

— Он мог бы. Он такой. Поэтому я позвонила папе. Чтобы у Саши не было неприятностей. Ваш Генка сам ударил человека ножом. Разве не так? Никто его не заставлял. А если бы он напал на тебя, Данил? Или на моего Сашу?

Надя снова дёрнула покрытыми кофтой плечами.

— Я не хочу быть вдовой, — сообщила она.

Пристально посмотрела Володину в глаза и поинтересовалась:

— Это плохо?

Федины скулы и щёки покраснели.

Володин растерянно моргнул.

— Нет, конечно… — промямлил он.

— А нам почему не сказали? — спросил Мельников.

Он одарил меня хмурым взглядом.

Надя посмотрела на Даню с вызовом, капризно скривила губы.

— Зачем? — спросила она. — Мой Саша тоже сначала ничего не знал. Он и потащил меня в ваш парк, чтобы набить там этому Зарубину морду. А я не люблю драки! Мне нравится танцевать. Вот! Что в этом плохого?

Надежда хмыкнула. При этом она стрельнула взглядом: проверила зоны у меня за спиной — будто прикинула степень угрозы, которую представляли стоявшие там пассажиры. Я не сдержал улыбку.

— Ничего плохого, — сказала Шура. — Я тебя понимаю, Наденька. Ты правильно сделала. Я тоже не люблю, когда мальчишки дерутся. Я поступила бы точно так же. Если бы знала об этой драке. Тоже позвонила бы в милицию.

Семичастных чуть придвинулась к Наде, словно «встала» на её сторону. Я отметил, что Шура сейчас впервые находилась так близко от моей нынешней жены. Причём, сблизилась с ней по собственному желанию.

Первый раз за сегодняшний вечер я заметил во взгляде Мельникова растерянность.

Даня взглянул на меня, улыбнулся и произнёс:

— Спелись.

Я пожал плечами.

Володин покачал головой и заявил:

— Медведь, зря ты Зиню ударил. Он тебе этого не простит.

Я снова дёрнул плечом и обронил:

— Пофиг.

— Медведь, ты знаешь, кто его брат? — спросил Федя.

Троллейбус покачнулся, вздрогнул, проскрипел. Мне в спину врезался чей-то нос. Надя упёрлась спиной в окно, придержала за локоть дёрнувшуюся к ней навстречу Шурку. В глазах Мельникова отразился свет придорожного фонаря — иронию в Даниных глазах я не увидел. Зато разглядел тревогу во взгляде Феди Володина. Вцепившийся рукой в поручень Федя дёрнулся вперёд, выгнулся дугой. Пиджак на нём перекосился, выскользнули из-под манжеты рубашки блестящие наручные часы. Володин сдавленно крякнул, но всё же устоял на месте, не повалился на Шурку. Чем заслужил её благодарный взгляд. Федя этот взгляд словно и не заметил. Потому что он не спускал глаз с моего лица. Будто силился прочесть мои мысли.

— Зинин старший брат — это Толик Зинчук, — сообщил он. — Слышал про такого?

Я неопределённо повёл плечом.

— Толик Зинчук, — повторил Володин. — Витя Кривой из шайки Пескаря. Уж Пескаря-то ты, Медведь, помнишь?

Шура Семичастных широко распахнула глаза. Ойкнула. Вскинула руку, прижала ладонь к губам.

Надя заметила её реакцию. Посмотрела сперва на меня, затем перевела взгляд на Володина.

— Кто такой Пескарь? — спросила она.

— Это очень плохой человек, — ответил Федя.

— Бандит, — сказал Даня.

— Девчонки говорили… он человека убил, — сообщила Шура.

Мельников хмыкнул и приоткрыл рот, словно вспомнил очередную шутку. Но промолчал. Чем удивил даже меня.

Володин снова посмотрел на Надю.

— Витя Кривой в нашей школе учился, — сказал он. — Старше нас. Потом он три года в колонии был.

Федя перевёл взгляд на меня и сообщил:

— Теперь Кривой в шайке Пескаря. Они тут… такое воротят, закачаешься. Весь город об этом говорит. И никто их не трогает: боятся.

— Кто боится? — спросила Надя. — Милиция?

— Причём тут милиция? — удивился Володин.

Мельников усмехнулся и сказал:

— В милицию на Пескаря не жалуются. Боятся.

— Прямо так все и боятся? — не поверила Надя.

Она приподняла брови.

— Все, — сказал Володин.

Шурка посмотрела на меня, спросила:

— Что теперь будет?

— Ничего не будет, — заверил я. — Надо будет, я и Кривому по уху дам. А если понадобится, то и Пескарю.

Шурка вытаращила глаза и поинтересовалась:

— Саша, ты с ума сошёл?

Похожий вопрос я прочёл и во взгляде Володина.

Мельников усмехнулся.

Надя внимательно посмотрела мне в глаза.

Я пожал плечами и сказал:

— Расслабьтесь, товарищи. Чего мне бояться-то? У меня же теперь есть тесть: генерал КГБ.