Глава 20

Троллейбус замер на остановке около десятой школы, распахнул двери. Я с превеликим удовольствием покинул душный салон, ступил на покрытый сеткой трещин тротуар. Краем уха слушал, как Мельников рассказывал финал очередного анекдота — за время поездки от кинотеатра до школы мы выслушали не меньше двух десятков анекдотов в Данином пересказе. Надя и Шурка вышли на улицу следом за мной, поёжилась от дуновения свежего ветерка. Федя поправил пиджак, взглянул на циферблат наручных часов. Даня спрыгнул на тротуар, будто бы автоматически извлёк из мятой пачки сигарету и сунул её в рот. При этом он не переставал говорить — да ещё и заранее посмеивался над собственной шуткой.

— … Ему говорят: «Врач ухо-глаз не существует. А что вы от него хотели?» Мужик им отвечает: «Товарищи, понимаете, я постоянно слышу одно, а вижу совсем другое».

Мельников хохотнул — мы уже привычно улыбнулись. Даня чиркнул спичкой по коробку, закурил. Троллейбус хлопнул дверями — будто бы попрощался с нами. Он тронулся с места и покатился в направлении парка «Энергетик», где у него была конечная остановка. Оставил нам на прощанье запах окислившегося железа. Надя взяла меня под руку. Шурка вцепилась в Данин локоть. Федя Володин проводил троллейбус взглядом (точнее, оставшихся в его салоне девиц, на которых поглядывал во время поездки). Вздохнул. Мельников пыхнул сигаретой — облако табачного дыма взлетело над его головой и поплыло над проезжей частью, быстро уменьшаясь в размерах. Придорожные тополя качнули ветвями, покрытыми зелёной листвой.

— Хорошо погуляли, — сказала Шурка.

Она улыбнулась.

Спросила:

— Какие у вас планы на завтра?

Посмотрела на лицо Мельникова.

Даня покачал головой.

— Завтра учёба, — сообщил он. — А вечером у нас репетиция. Вместе с метеорами.

Володин встрепенулся и посмотрел на меня.

Сказал:

— Медведь, в пятницу вечером у нас будет первое выступление в «Ленинграде». Не надумал снова податься в музыку? Мы бы поговорили с парнями, они бы тебя послушали.

— Лучше мы с Надей вас послушаем, — сказал я. — Зарезервируйте нам в ресторане стол на пятницу. Всё равно ведь будете там завтра. Лучше поближе к сцене. Чтобы мы вас лучше слышали.

Федя покачал головой.

— Не получится, Медведь, — сказал он. — По выходным там свободных столов нет. С улицы в «Ленинград» не пускают. Это ж солидное место, а не молодёжная забегаловка.

Я пожал плечами.

Спросил:

— Что с того? Или мы не солидные люди? Или мы не из столицы?

Я потряс Надиной рукой.

Заметил, как Надя нахмурилась — заметил это и Володин.

Федя пожал плечами и заверил:

— Нет, я… не спорю. Спрошу, конечно. Обещаю.

На остановке мы попрощались с Володиным, Мельниковым и Семичастных. Неспешно зашагали к дому деда Жени. Вдвоём.

Только тогда Надя спросила:

— Александр, зачем нам идти в ресторан?

— Помимо того, что мы всё ещё не отпраздновали наше бракосочетание?

— Да.

— Посмотрим на дебют парней, — сказал я. — Это во-первых. А во-вторых, я «прежний» именно так бы и поступил. Хвастался бы столичными знакомствами, выпендривался бы перед приятелями. Это поведение обычного двадцатиоднолетнего Медведя. Федя и Даня не видят в этом ничего странного. Можешь мне поверить. А вот если бы я превратился в скромного домоседа…

Я сделал паузу.

Посмотрел в Надины глаза и продолжил:

— Вот тогда бы они заподозрили подмену. Потому что знакомый им Медведь обязательно бы пролез в этот ресторан на их первое выступление. Даже если бы набил морду швейцару и спустил там последние деньги. С деньгами у меня, кстати, пока полный порядок, не переживай. Продал лишние вещи в Москве. Так что голодными мы в «Ленинграде» не останемся.

Надя пожала плечами.

— Пусть бы заподозрили, — сказала она. — Что в этом такого? Ты ведь уже действительно не тот. Ты же теперь женатый человек.

Надежда показала мне своё обручальное кольцо.

Я улыбнулся.

— Может, и так. Да только я ведь действительно хочу в ресторан.

— Зачем?

— А ты не понимаешь?

Надя покачала головой.

— Нет, Саша. Поясни.

Тени от наших тел следовали перед нами и будто бы ощупывали тротуар на предмет ловушек. Они то удлинялись, то становились короткими. А временами и вовсе прятались за наши спины, когда свет фонарей слепил нам глаза.

Я снова улыбнулся и произнёс:

— Ужин, шампанское, свечи… Наденька, я ведь теперь женат на прекрасной молодой женщине. Пусть и женат фиктивно. Но ведь об этом почти никто не догадывается. Могу я воспользоваться ситуацией и хотя бы снова потанцевать с тобой? Ведь на людях ты любящая и почти образцовая супруга. Мечта любого мужчины. Танцуешь просто прекрасно. А как ты на меня во время танцев смотришь!..

Я шумно вздохнул.

Надежда приподняла брови. Посмотрела на меня будто бы с недоверием.

— Саша… ты ведь это сейчас не серьёзно говоришь? — спросила она.

Надины глаза блеснули в свете фонаря.

Я дёрнул плечом и заверил:

— Совершенно серьёзно. Серьёзнее некуда. Наденька, я ведь и в семьдесят пять лет чувствовал себя юным и прытким романтиком — в душе. Теперь я таким и выгляжу. Так пусть же скучные и банальные вечера у телевизора начнутся снова только в пенсионном возрасте. А лучше: не начнутся никогда. Сейчас мы молоды и энергичны, Наденька. Давай насладимся этим временем. Хотя бы в пятницу.

Надя нахмурилась.

— Саша, в ресторане будет много людей, — сказала она. — Надеюсь, ты помнишь, что я тебя охраняю.

— Помню, Наденька. Разумеется, помню.

Я взмахнул рукой — краем глаза заметил, как тень от руки дёрнулась на асфальте у меня за спиной, будто крыло.

Добавил:

— Ты слышала, Наденька, что в пятницу вечером в ресторане «Ленинград» будут только уважаемые люди? А это партийные работники, большие начальники. Все они проверены КГБ. Натовских шпионов среди этих людей нет. Поэтому мы с тобой там расслабимся. Послушаем выступление парней и потанцуем. Пока мы с тобой всё ещё муж и жена. Пока за мной не явился отряд автоматчиков.

Я улыбнулся, развёл руками и заявил:

— Это не противоречит моим обещаниям. Мы только отдохнём и потанцуем. Ничего больше.

Мы пришли домой. Я первым делом заглянул в комнату брата и пожелал Ромке «спокойной ночи». Мой младший брат уже лежал в кровати, согласно расписанию. Но пока не уснул — ответил мне. Я поправил Ромкино одеяло. Убрал со лба младшего брата чёлку. Заметил, как Ромка улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ. Увидел лежавший на письменном столе рисунок. Сам рисунок я в полумраке не рассмотрел. Но книга на краю стола была всё та же: «Два капитана». Это значило, что мой брат сегодня снова нарисовал к ней иллюстрацию. На которой (я в этом почти не сомневался) завтра я увижу лицо Кати Татариновой.

Я аккуратно прикрыл дверь в Ромкину комнату. Прошёл на кухню. Там уже шумел на газовой плите чайник. Дед Женя и Надя сидели за столом, беседовали. При моём появлении они замолчали, подняли на меня глаза.

— Ромка уснул? — спросил дед Женя.

— Нет ещё, — ответил я.

Евгений Викторович указал на Надю и сообщил:

— Наденьке фильм понравился.

— Замечательный фильм, — согласился я. — Зря ты, дед, его не посмотрел. У этого фильма, между прочим, было две премьеры. В первый раз его показали в июле. Но на показ пришло мало зрителей. Потому что многие были в отпусках. Зато фильм посмотрела жена министра обороны, которой фильм очень понравился. Министр отвёз этот фильм на дачу к Брежневу. Леонид Ильич пришёл в восторг от «Офицеров». Велел устроить вторую премьеру — в этом сентябре. Только тогда его обычные зрители и оценили.

Дед Женя покачал головой.

— Санёк, ты ведь знаешь, — сказал он, — я на такие темы фильмы не смотрю. Мне всего этого… хватило. Не хочу больше.

— Но фильм мощный, — сказал я. — И песня в нём хорошая. Теперь она не исчезнет. Что бы мы ни сделали.

Дед Женя вздохнул. Взглянул поверх Надиной головы.

Чайник на плите зашумел громче, словно проявил недовольство.

Дед Женя повернул ко мне расчерченное сеткой морщин загорелое лицо и переспросил:

— Хорошая песня, говоришь?

— Очень хорошая, — заверил я. — Режиссёр настоял, чтобы слова к ней написал фронтовик. Который не только умел бы писать стихи, но и понимал, о чём пишет. Кто видел войну собственными глазами. Кто прочувствовал её. Нашёл такого. Евгения Аграновича. Агранович прошёл войну «от столицы до столицы». Старший лейтенант.

— Написал? — спросил Евгений Викторович.

— Написал.

Дед взглянул мимо меня на чайник.

— Споёшь? — спросил он. — Завтра, когда Ромка проснётся.

Мне показалось, что мешки под глазами у деда Жени к вечеру стали темнее и будто бы увеличились в объеме — наверное, это из-за освещения: на кухне сейчас светила лишь одна лампа.

— Сегодня спою, — сказал я. — Пока у меня соответствующее настроение. Ромка ещё не спит.

Я вернулся в Ромкину комнату. Дверные петли предательски скрипнули. Мой младший брат пошевелился в кровати. Я заметил блеск его глаз — это в них отразился свет лампы, горевшей в прихожей у меня за спиной.

— Медвежонок, я возьму твою гитару?

— Ладно.

— Спасибо, медвежонок.

— Я не медвежонок. Я Рома.

— Конечно, медвежонок. Не помешаю, если спою деду песню? Прямо сейчас.

— Какую?

— Хорошую. О героях.

Ромка моргнул.

— Послушаю, — сказал он. — Не закрывай дверь.

— Договорились.

Я достал со шкафа гитару — струны тихо загудели, словно заныли. За окном Ромкиной комнаты на фоне освещённого луной неба покачнулись верхушки деревьев. В квартирах соседей работали телевизоры. Их голоса создавали стереоэффект. Хотя в квартире этажом ниже телевизор говорил громче, чем в прочих: с другими квартирами у Ромкиной комнаты не было общих стен — с пятого этажа не доносилось ни звука. Я махнул младшему брату рукой, накинул на плечо ремешок от гитары. Провёл пальцем по струнам: проверил настройку инструмента. Немного подкрутил колки — уже по пути на кухню.

Ответил на безмолвный вопрос деда Жени:

— Ромка тоже послушает.

Я выдвинул из-под стола табурет, сел, отыграл первые аккорды. Поморщил нос, снова изменил настройку первой струны. Дважды погладил её большим пальцем — прислушался к звучанию, кивнул.

Сообщил:

— Порядок.

Посмотрел на Надю, затем взглянул на деда Женю; кашлянул — прочистил горло. Пальцы послушно пробежались по струнам. В разминке они не нуждались, как тогда: в послековидные времена.

— От героев былых времён, — пропел я, — не осталось порой имён…

Будто бы снова очутился в кинотеатре, где на большом экране мелькали сцены из фильма. Вот только те сцены мне сейчас вспомнились окрашенные в цвета. Точно я представил колоризованную версию фильма.

— … Стали просто землёй и травой…

Я пел спокойно, без надрыва. Так, как чувствовал песню. Будто бы на краю моего сознания сменяли друг друга кадры из фильма. Я невольно представил, что дед сейчас тоже видел похожие кадры, но не с участием киношных актёров.

Мне почудилось, что глаза деда Жени превратились в стекляшки. Дед посмотрел мне в лицо, но будто бы меня не увидел. Я заметил, как дёргалась жилка у него на шее (под тонкой кожей). Она будто дублировала удары сердца.

— Погляди на моих бойцов…

Надя склонила голову, посмотрела на гитарные струны и на мои пальцы. Тонкий завиток волос у неё на лбу чуть дрожал, будто реагировал на моё дыхание. Газ на плите уже погас — шум воды в чайнике становился всё тише.

Я заметил, как влажно блеснули глаза деда Жени. Будто на их поверхность упали по капле дождя. Дед всё ещё не сводил с моего лица глаз; но он явно меня не видел — стовно просвечивал взглядом мою голову насквозь.

— … Трудный путь им пришлось пройти…

В детстве я не слышал рассказов деда Жени о войне. Хотя не раз расспрашивал его о сражениях. Но дед отмалчивался. Рассказывал больше о своей учёбе в институте, о своих первых свиданиях с будущей женой — моей бабушкой.

Его боевые награды я после смерти родителей забрал к себе в Санкт-Петербург. Они так и остались там, в маминой шкатулке, в шкафу. Там же, где я положил и дедово письмо, полученное после смерти папы.

— … Нет в России семьи такой…

Кадры из фильма сменились в моём воображении на те сцены, которые я представил после рассказов деда Жени. Вторая гражданская война, Великая Отечественная, где немцы хозяйничали на улицах советской столицы.

Затем ещё одна Великая Отечественная война, в которой дед мог бы уже не воевать. С этой войны в нашем семейном фотоальбоме была только одна фотография. На ней дед был в военной форме, улыбался.

— … Ни с пути свернуть!

Я отыграл финал композиции. Приглушил струны. Снова услышал бормотание соседских телевизоров. Посмотрел на деда Женю. Тот вздохнул, вымучил на лице улыбку — почти такую же, как на том старом фото.

Взгляд его, как и на той фотографии остался печальным, задумчивым. Дед выпрямился, шумно вздохнул. Посмотрел на гитару и покачал головой — будто бы недоверчиво, будто бы с оттенком досады во взгляде.

— М-да, — сказал он. — Действительно. Хорошая песня.

Дед Женя покачал головой. Посмотрел на меня, затем взглянул на притаившуюся около стола Надю (мне показалось, что Надежда за время моего пения ни разу не моргнула). Дед сощурился и махнул рукой.

Сказал:

— Уговорили. Схожу на этот ваш фильм. Как только вернусь из больницы. Обещаю.

— Это правильно, дед, — заверил я. — Не пожалеешь.

Я поставил гитару около стола.

Струны обиженно загудели.

— Пообещай и ты мне кое-что, Санёк, — сказал дед Женя.

— Что?

Евгений Викторович указал рукой на Надю и заявил:

— Жена тобой недовольна. Сказала, что ты ребячишься: ведёшь себя, как малолетний пацанёнок. Подрался сегодня около кинотеатра. С каким-то хулиганом. Без особой на то причины. Было такое?

Дед недовольно нахмурился.

Я улыбнулся, поднял руки и показал деду Жене ладони.

— Поклёп и провокация, дед.

Я заметил, как Надя удивлённо приподняла брови.

Тут же уточнил:

— Не было никакой драки, дед. Я этого товарища только разок по уху двинул. Несильно. В лечебных целях: для улучшения слуха. Чтобы в следующий раз он слышал хорошо и ничего не придумывал.

Повернул лицо в Надину сторону и спросил:

— Разве это драка?

Дед Женя несильно хлопнул по столу рукой.

— Ты, Санёк, не балуй, — сказал он. — Уши пусть доктора лечат. Для того они и учились. А ты веди себя прилично. Как взрослый и умный мужчина, а не как пацан. Не расстраивай жену. И Олега Павловича.

Евгений Викторович сурово нахмурился.

Я улыбнулся и заверил:

— Понял-принял, дед. Стану взрослым и рассудительным. С этой минуты.

Дед Женя покачал головой.

— Ладно, внучки, — сказал он. — Напою вас чаем, да пойду. Верка попросила, чтобы я не задерживался.

Тьму за окном то и дело отгоняли отсветы автомобильных фар. Луна спряталась за облаками. На улице к ночи усилился ветер. От его порывов потрескивали оконные стёкла, и трепетало развешенное дедом Женей на балконе постиранное бельё (точно праздничные флажки). Соседские телевизоры замолчали — их владельцы всё же вспомнили, что рано утром встанут для похода на работу. Подо мной то и дело устало потрескивали пружины дивана. Тикали настенные часы — они отсчитывали время, которое мы с уже занявшей своё место на раскладушке Надей провели в молчании. Я прокручивал в голове свои планы и постепенно погружался в дремоту.

Мою сонливость слегка развеял Надин голос.

— Саша, почему мы завтра поведём Рому в школу? — спросила Надежда. — Разве он не дойдёт сам? Евгений Викторович говорил, что Рома самостоятельный мальчик.

— Самостоятельный, — сказал я. — Поведём.

Зевнул.

— Зачем? Ведь тогда мы опоздаем на работу.

— Работа не волк, — сказал я. — Сделаем мы её чуть раньше или чуть позже, сейчас не имеет большого значения. К школе тебя никто не гонит. Дождись меня дома, если хочешь.

Надя прошуршала затылком о подушку.

— Это невозможно, ты же знаешь, — сказала она. — Я должна быть рядом с тобой. Я просто хочу понять: почему ты так переживаешь за брата. Боишься, что по пути к школе его обидят?

Теперь уже покачал головой я.

Вслух добавил:

— Нет, не боюсь.

— Тогда почему мы его поведём?

— Потому что я так хочу.

— Это ничего не объясняет, — сказала Надя.

— Как раз наоборот: объясняет всё.

— Поясни.

Я громко зевнул — заглушил своим зевком тиканье часов и потрескивание оконных стёкол.

Повернулся на бок, отыскал взглядом Надин силуэт и сказал:

— Надя, у тебя есть брат или сестра?

— Брат. Старший.

— Прекрасно. Теперь ты представь, что он умер. Давно.

— Не хочу такое представлять.

— Вообрази, что ты можешь с этим умершим братом снова встретиться. Прогуляться с ним по улице, поговорить. Накопить новые воспоминания. Которые воскресишь в памяти потом, когда брата снова не будет рядом.

Раскладушка сообщила о том, что Надя пошевелилась.

— Саша, я понимаю, о чём ты говоришь. Но мы опоздаем на работу.

Я улыбнулся.

Сообщил:

— Нас не уволят за это, Наденька, не переживай. В жизни есть вещи поважнее, чем работа, которую можно выполнить на полчаса позже. Прогулка с братом — как раз такой случай. Я не упущу его, пока у меня есть такая возможность.

Мне показалось, что Надя усмехнулась — там, в полумраке.

— Всё ещё ждёшь автоматчиков? — спросила Надежда.

Я зевнул, пожал плечами и ответил:

— Не исключаю возможность их появления.

Утро прошло по уже привычному для меня сценарию, по Ромкиному. Пробуждение, умывание, зарядка, завтрак в компании деда Жени. Поход к школе в потоке из не выспавшихся детей.

На траве поблёскивала роса, небо хмурилось тучами. Ещё светили фонари. Переминались с ноги на ногу на автобусных остановках дожидавшиеся своих маршрутов советские граждане.

Надя выглядела спокойной, изредка улыбалась. Ромка тоже брёл по улице невозмутимо. Я шумно зевал, развлекал младшего брата и нынешнюю жену байками о своих школьных буднях.

С Ромкой мы попрощались у главного входа в школу. Я проследил за тем, как мой младший брат скрылся за школьной дверью, следом за другими пионерами и комсомольцами. Мазнул взглядом по баннеру с надписью «Добро пожаловать». Надя будто бы заметила те взгляды, которые бросали на меня старшеклассницы — взяла меня под руку. Ещё в школьном дворе мы повстречались с Кириллом Мельниковым, который шагал к школе вместе с шумной ватагой приятелей. Я пожал парням руки, похвалил Кира за субботнее выступление. Мельников-младший наградил мою жену комплиментом. Парни чуть отошли от нас — я услышал слова Кирилла: «…Генерал КГБ. Точно вам, пацаны, говорю. Мне брательник об этом рассказал…»

У школьных ворот мы повстречали двух подружек: одиннадцатилетних девочек в пионерских галстуках. Те весело переговаривались — звонкими голосами. При виде одной из них (светлые волосы которой были заплетены в толстую косу) я невольно улыбнулся.

Мы с Надей вышли за ворота — я всё же обернулся и посмотрел девчонкам вслед, снова хмыкнул.

Надя дёрнула меня за руку и спросила:

— Саша, ты их знаешь? Кто это? Что тебя в них так развеселило?