Глава 21

На остановке около десятой школы было почти безлюдно — топтались у самого края тротуара лишь двое мужчин, нервно куривших сигареты. Пару минут назад очередной автобус высадил тут пассажиров (те уже разошлись по своим делам) и увёз других (тех, кто уже опаздывал на работу). Эти двое мужчин, похоже, опоздали — судя по их дёрганым жестам. Мы с Надей тоже опаздывали.

Но я ещё по пути к школе заявил, что на автобусе к городскому архиву не поеду. Для подобных поездок у меня был другой транспорт: стоявший в сарае деда Жени мотоцикл Ява 250 тур 353 — Кивачка. Трястись в душном салоне общественного транспорта я не имел никакого желания. Тем более что до архива пришлось бы ехать с пересадкой: прямого маршрута от десятой школы туда не было.

К автобусной остановке я не пошёл. Пропустил мимо себя в школьный двор громкоголосую компанию ребятни. При этом так и не выпустил из внимания шагавших к школе девочек — тех самых, на появление которых среагировал усмешкой. Надя на девчонок не смотрела. Она выжидающе рассматривала моё лицо, в ожидании ответа на свой вопрос. Я указал рукой на спины пионерок.

— Вот та, что пониже, — сказал я, — это Лидочка Папина. В прошлый раз её похоронили в этот понедельник. Ну… или во вторник. Я точно не знаю. Теперь она преспокойно топает в школу. Как ни в чём не бывало. Есть чему порадоваться, не находишь?

Надя повела плечом.

— Наверное, — сказала она.

— А вторая пионерка… та, что рядом с Лидой. С толстой косой. Видишь? Это Света Плотникова. Учится в одном классе с Папиной, живёт с ней в одном доме. Скоро у неё день рождения. Пятого ноября. Ей исполнится двенадцать лет. Света…

Я посмотрел на Надю.

— … Моя третья жена. Точнее, была третьей женой. В прошлой жизни. Или в том сне — это, как посмотреть. Мы с ней прожили под одной крышей почти двадцать лет. В Питере. До две тысячи двадцатого года, пока она не умерла.

Надя чуть приподняла брови и снова взглянула девочкам вслед. Те будто почувствовали её взгляд: обернулись. Но посмотрели они не на нас, а на догонявшую их шумную компанию. Я снова улыбнулся и покачал головой.

— Хорошенькая, — сказала Надя. — Твоя жена. Бывшая, я имею в виду… Или правильно сказать: будущая?

Я выпустил из виду школьниц: повернулся к ним спиной и неспешно побрёл в направлении сарая, где нас дожидалась Кивачка. Мимо автобусной остановки и куривших там мужчин. Увлёк следом за собой жену — нынешнюю.

Тополя покачивали ветвями у нас над головами, не оставляя на тротуаре теней. Ветер перекатывал по асфальту редкие пока жёлтые листья и парочку конфетных фантиков. Навстречу нам шагали школьники, помахивали портфелями.

Я покачал головой и ответил:

— Хороший вопрос. На который у меня нет ответа. Вряд ли Светка похожа сейчас на бывшую жену — в свои-то одиннадцать лет. И вряд ли станет моей женой в будущем. Во всяком случае, мне такой поворот событий видится маловероятным.

— Почему? — спросила Надя. — Я хотела сказать: почему, маловероятным?

— Потому что мы с тобой сейчас поедем на работу, — сказал я.

Надежда чуть нахмурилась.

— Не вижу связь между этими двумя событиями.

— А она есть.

— Поясни.

— Света вышла замуж за одноклассника. В том будущем, которое я видел. Они расписались сразу по окончании школы. Её муж поступил в наш институт механики и энергетики, где учатся сейчас Мельников и Володин. После защиты диплома он получил распределение на Чернобыльскую АЭС. Уехал туда вместе с женой и маленьким сыном. А в восемьдесят шестом году на той АЭС случился пожар. В смену Светкиного мужа. Тот получил облучение. Через полтора года умер. Светка с сыном уехала в Ленинград. Где я с ней позже и познакомился. Вот только на этот раз пожар на Чернобыльской АЭС не случится. Если мы хорошо поработаем.

Я развёл руками и добавил:

— Так что вероятность моей женитьбы на Светке теперь невелика.

— Но она возможна, — сказала Надя. — Если ты этого захочешь.

Я покачал головой.

— Светка любила мужа. Говорила, что он был очень хорошим человеком. Говорила, что их сын, Серёга, походил на него. А Серёга мне нравился. Правильным был парнем. Умным. Мы с ним нормально общались. Уважительно. Отца он помнил. Пусть в этой жизни они поживут вместе подольше. Пусть на этот раз и Серёгина судьба немного изменится.

— А твои дети? — спросила Надя.

Она посмотрела мне в глаза.

— Что с ними?

— Саша, ты говорил: у тебя в том сне были дети. От двух жён. Ты не боишься, что теперь они не родятся? Если мы… если будущее будет не таким, как в том твоём сне.

Я кивнул и сказал:

— Оно будет другим.

— Но ведь тогда…

— Никаких «но». Это будет другая жизнь, Наденька. Она не перечеркнёт прошлую. Та уже состоялась. Понимаешь? Она останется навсегда. Вот здесь, в моей памяти.

Я прикоснулся пальцем ко лбу.

— А ты не хочешь снова…

— Я много чего хочу, — сказал я. — Но мне придётся выбрать. Между многими моими «хочу». Потому что часто они друг другу противоречат. Как и в случае с моими детьми — теми, из моей прошлой жизни. Или из моего сна — что тоже вариант. Я любил всех моих детей. Как бы они ко мне ни относились. До сих пор люблю. Но будем реалистами: в этой новой реальности они родятся похожими не на меня. Потому что жить с их матерями я не намерен. В одну реку дважды не войдёшь. Даже если захочешь. А я не хочу.

— Почему не хочешь?

Я развёл руками.

Перешагнул через трещину на асфальте — будто снова шёл вместе с Ромкой.

— Я теперь другой человек, Надя. Пусть и выгляжу прежним. По двум первым жёнам из прошлой жизни я не скучаю. Не представляю, с какой стати женился бы на них снова. Это как… снова прочесть книгу, которая не понравилась тебе и в прошлый раз. Зачем? В жизни есть много приятного и интересного. А времени на познание всего этого у нас не так уж много — уж я-то знаю. Знакомство с первой женой — с той, из другого будущего, я уже пропустил. Зато женился теперь раньше, чем в прошлый раз. На тебе.

Надя покачала головой.

— Этот брак не считается, — сказала она.

— Почему?

Надежда нахмурила брови.

При этом она снова просканировала взглядом улицу вокруг нас. Задержала взгляд на припозднившихся в школу детишках и на промчавшемся мимо нас белом автомобиле.

— Саша, наш брак не настоящий, — сказала она. — Это просто легенда. Для дела.

— Чем он отличается от настоящего?

Надя фыркнула.

— Уверена: ты это понимаешь.

— Нет. Поясни.

Я замедлил шаг — Наде это не понравилось: она потянула меня за локоть.

— Намекаешь на то, что мы не спим вместе? — спросил я.

Увидел вспыхнувший на Надином лице румянец.

Надежда тряхнула головой и ответила:

— Это тоже.

Я усмехнулся.

Сказал:

— Наденька, дорогая. Секс — это не повод для женитьбы. Уж можешь мне поверить. Больше тебе скажу: женитьба ради секса — гарантированное фиаско. Фиаско для брака, я имею в виду.

— Почему?

— Только наивные юнцы полагают, что секс с одним и тем же человеком не надоест никогда.

— А как же…

— Любовь?

Надя кивнула.

— Да. Любовь.

Она сфокусировала внимание на моём лице.

Я улыбнулся и сообщил:

— Любовь, Наденька, это многогранное чувство. Оно лишь начинается со страсти и физического влечения. Секс — это только способ сблизить людей. Но страсть быстро остывает. Что остаётся после неё?

— Любовь?

— Обычно, ничего не остаётся, — ответил я. — Только приятные воспоминания и лёгкая досада.

В доме, над нашими головами, шумно закрыли форточку — словно жильцам той квартиры не понравился наш разговор. Надя безошибочно отыскала взглядом окно квартиры с недовольными жильцами. Но тут же вновь перенесла внимание на меня.

Спросила:

— Почему… досада?

— Потому что очередная любовь оказалась пустышкой.

Я пожал плечами.

Носком ботинка отбросил с дороги небольшой камень.

— Как тогда понять… что не пустышка? — поинтересовалась Надя.

Я усмехнулся.

— Любовь — не математика. Её не находят решением уравнения.

— А как?

Надин взгляд снова коснулся моего лица.

— Кто как умеет, — сказал я. — Я в той жизни её искал методом подбора.

— Получилось?

— Не очень.

Я зажмурился: ветер метнул в нас поднятые с тротуара песчинки.

Надя на игры ветра не обратила внимания — не посчитала ветер угрозой.

— Ты любил свих жён? — спросила она.

Надежда взглянула на окна домов, где сейчас отражались улица и то, что происходило у нас за спиной. Тут же перенесла взгляд на моё лицо. Чуть приподняла брови в ожидании моего ответа.

— С первыми двумя точно вышла осечка, — сказал я.

— А с третьей? С этой… со Светой.

— Светка меня любила. Это точно.

— А ты её?

Надя поправила на плече ремешок сумки.

Ветер пошевелил завитки волос на её лбу.

— А я был благодарен ей за эту любовь. Честное слово.

— Но ты её не любил?

Я снова перешагнул через трещину на асфальте — в том месте тротуар вздыбился над древесным корнем. Почувствовал, как Надя сжала мою руку, словно поторопила с ответом. Неопределённо повёл рукой.

— В молодости, Наденька, я тоже часто путал любовь со страстью. В случае со Светой страсть тоже была. Уж можешь мне поверить. Что-то осталось и после этой страсти. Не случайно же мы прожили вместе двадцать лет. Не самые плохие годы были, я тебе скажу. Для нас, я имею в виду. Что это было? Любовь? Я не знаю. Уж точно не привычка. Привыкают к боли в спине. А мы со Светкой неплохо ладили. Когда она умирала… это было очень трудное для меня время. Как и то время, что началось после.

Я покачал головой.

Сказал:

— В то время я был уже взрослым, Наденька. Гормоны во мне поуспокоились. Да и моча уже в голову не била. Хотелось покоя и уюта. Третья жена, Света, мне всё это обеспечила. Сама решай, Наденька, была ли это любовь. Возможно. Одна из её разновидностей. Ведь у любви нет стандарта по ГОСТу. В этом деле стандарты каждый определяет для себя сам. Одно тебе точно скажу: взаимное уважение — это важная штука, обязательная. Оно у нас со Светкой точно было. Как и страсть поначалу. Вот как-то так.

Кивачка радостно блеснула стеклом фары, когда я снял с неё покрывало. Мне показалось, что она завибрировала в предвкушении прогулки ещё до того, как зарычал мотор. Надя надела мотошлем — спрятала под ним свои уложенные на голове косички. Уселась позади меня и похлопала меня по спине: сообщила, что готова к поездке. Мотоцикл сорвался с места.

Красношахтинский тысяча девятьсот семьдесят первого года был пропитан запахом бензина (мне показалось, что не таким едким, как в двухтысячных годах) и душком машинного масла, которых исходил от дребезжащих автобусов и грузовиков, мимо которых пролетала моя Кивачка. Грозный и уверенный рёв мотора, шум ветра в ушах, гудки автомобильных клаксонов.

Прохожие провожали нас восхищёнными и завистливыми взглядами. Восхищались они Кивачкой и Надей, а завидовали мне. Их зависть и восторг тешили моё самолюбие — в точности, как и тогда: в прошлой молодости. Я улыбался; почувствовал, как прижалась к моей спине Надя; направил на обгон послушную Кивачку. Уверил себя, что это не сон — это новая реальность.

Городской архив Красношахтинского находился в солидном трёхэтажном кирпичном здании с окрашенными в белый цвет колоннами у входа. Здание окружал небольшой парк, в котором красовался бюст… Феликса Эдмундовича Дзержинского. Архив делил здание с Центральной городской библиотекой и с ещё тремя организациями, о существовании которых я узнал только сейчас, когда припарковал мотоцикл около покрытой трещинами колонны. Увидел на здании таблички. Самая большая принадлежала библиотеке. Всем прочим (в том числе и архиву) достались таблички поменьше и попроще, покрытые (словно брызгами краски) следами птичьего помёта.

Я окинул здание взглядом — деревянные рамы на окнах (никаких стеклопакетов), металлические водоотливы под окнами — ни одной коробки кондиционера на фасаде. За мутными стёклами мрачноватые шторы. Пятна светивших под потолками ламп. Местами мятая водосточная труба, расчертившая здание сверху донизу. Две припаркованные «Волги» (ГАЗ-21) у ступеней крыльца. Они выглядели солидно, словно на выставке в музее ретро автомобилей. В небе над зданием кружили голуби — наворачивали круги над крышей, затем опускались в парк и тут же взлетали снова, будто потревоженные строгим взглядом гипсового (или мраморного?) Дзержинского.

Надя одёрнула платье, сняла мотошлем. Голубями она не заинтересовалась — взглянула на таблички.

Я указал ей на высокую и с виду тяжёлую деревянную дверь, сообщил:

— Приехали.

В вестибюле нас встретил скудный свет электрических ламп, запашок хлорки и строгий взгляд вахтёрши. Женщина посмотрела на нас сквозь стекло, под которым я увидел небольшое отверстие — будто бы для продажи билетов. Я взглянул в сторону ведущего к залам библиотеки коридора, на широкую лестницу с деревянными поручнями на перилах. Увидел на стене мозаику — явно недавнюю: изображавшую Юрия Гагарина и ракету. Окинул взглядом информационные стенды. Прочёл на одном из них: «Свободу Анджеле Дэвис!» На другом стенде увидел уже поблекший плакат с девизом: «Чтобы достойной сменой стать надо много книг читать».

Не заметил главного: табличку с указателем, где находится городской архив.

Поэтому я подошёл к окну вахтёрши и поинтересовался у неё расположением входа в архив.

Женщина оглядела меня (словно прикинула мой рост, вес, возраст и семейное положение), произнесла:

— Пропуск.

Её голос прозвучал глухо, точно донёсся из глубокой ямы. Она пристально посмотрела мне в глаза. Надя послушно сунула в дыру под стеклом полученные нами от майора Иванова картонки. Женщина надела очки (с толстыми стёклами, в массивной оправе), сквозь линзы просканировала взглядом наши пропуска — внимательно, точно разглядывала на них защитные нити и водяные знаки. Затем придвинула к себе телефонный аппарат, сняла трубку. Набрала при помощи диска номер из двух цифр (указательным пальцем, ноготь на котором был окрашен в кроваво-красный цвет), шумно вздохнула. Лежавшие у неё на столе литы бумаги испуганно затрепетали.

— Александр Медведев и Надежда Медведева, — проговорила она в микрофон трубки.

Кивнула, словно согласилась со словами своего собеседника. Аккуратно опустила трубку на рычаг — убрала с лица улыбку.

Вернула Наде пропуска и произнесла:

— Второй этаж. Кабинет двести семнадцать.

Вахтёрша сняла очки и словно разорвала с нами визуальный контакт.

Надя сказала:

— Спасибо.

Я кивнул и направился к лестнице. Услышал за спиной Надины шаги. В здании было прохладно и сыро, словно в прибрежной пещере. И в то же время душновато: вентиляция явно не справлялась с проветриванием такого большого помещения. Воздух казался застоявшимся, сохранившим старые запахи, среди которых я различил и шипровый запашок мужского одеколона. Суровые взгляды мужчин с висевших над лестничными пролётами картин проводили нас до второго этажа. Где нас встретил ласковый и пристальный взгляд вождя мирового пролетариата: мозаика с изображением Ленина украшала стену второго этажа напротив лестницы.

Стук Надиных шагов стих у меня за спиной — Надя прикоснулась к моему локтю.

Я к тому времени уже отыскал табличку-указатель.

Указал рукой вправо и сказал:

— Нам туда.

Дверь двести семнадцатого кабинета мы нашли почти в самом конце коридора. Выкрашенная в коричневый цвет, ничем не примечательная, без пояснительных надписей (только с цифрой). Единственным указателем тут был будто бы сгустившийся около входа в кабинет шипровый аромат одеколона. Надя обогнала меня, шагнула к кабинету первая. Замерла около двери, прислушалась. Я подошёл к ней и постучал по деревянной поверхности — стук получился гулким, он волной прокатился по длинному широкому коридору. Надя недовольно нахмурилась. Вынула из сумки пистолет, щёлкнула предохранителем. Надавила на дверную ручку.

— Проходите, — прозвучал в кабинете знакомый мужской голос.

Надя первая переступила порог — с ПМ наизготовку. Я увидел, как она окинула взглядом ярко освещённое помещение. Тревогу в её взгляде не заметил. Лишь после этого шагнул в кабинет и тоже оценил обстановку. Увидел большое не зашторенное окно с видом на небо, парк и памятник Феликсу Дзержинскому. Окрашенные в белый цвет стены с отделкой «под кирпич». Громоздкие стеллажи из ДСП с папками и бюстом Ленина на полке. В просвете между стеллажами спряталась акустическая гитара с ярким красным ремешком — в этом кабинете она выглядела чужеродным элементом. Небольшой холодильник в углу комнаты — он грозно рычал на нас, словно сторожевая собака на вторгшихся в дом чужаков. Два массивных стола.

На одном столе я увидел магнитофон (с намотанной на катушки магнитной лентой) и блестящий электросамовар. За другим столом сидел майор КГБ Иванов — в своём неизменном сером костюме, с графитового цвета галстуком в косую белую полоску. С аккуратным ровным пробором в причёске и со «стандартной» улыбкой на лице. Олег Павлович явно что-то спешно конспектировал перед нашим появлением. Он бодрым голосом поприветствовал нас, закрыл тетрадь и отодвинул её в сторону — точно на край стола (Ромка бы такое действие оценил положительно). Майор сунул в стакан ручку. Выглядел он спокойным (несмотря на наше опоздание), только не выспавшимся (о его недосыпании нам сообщили чуть воспалившиеся глаза майора).

Иванов выбрался из-за стола, пожал мне руку (крепко, но будто бы осторожно). Он протянул Наде ключи с деревянным брелком, похожим на пробку от винной бутылки. Сообщил ей, что это ключ от соседнего кабинета, где для Нади подготовили рабочее место. Иванов заявил, что до конца рабочего дня я останусь под его присмотром. Сказал, что у Нади будет предостаточно времени для составления рабочих отчётов и написания рапортов. Ещё он рассказал, что в соседней комнате Надю дожидался термос с горячим чаем и пакет с печеньем. Напомнил Надежде, что официально именно она сейчас являлась «главным действующим лицом». Поэтому в соседнем кабинете её ждали ещё и папки с «секретными» архивными документами.

— … Ваша задача, Надежда Сергеевна, изобразить работу с этой секретной документацией, — сказал Иванов. — Чтобы ни у кого не возникло подозрений, что просмотр этих документов стал лишь прикрытием для моего общения с Александром Васильевичем. Пусть подумают, что это мы с Александром Васильевичем дожидаемся окончания вашей работы, а не наоборот. Позаботьтесь, чтобы в папках с теми документами остались следы вашей активной деятельности.

Надежда кивнула.

— Я поняла, Олег Павлович, — сказала она.

— Прекрасно, — сказал Иванов. — И ещё.

Он коснулся взглядом мотошлема, который Надя держала в руке, посмотрел на меня.

— Александр Васильевич, поездки по городу на мотоцикле недопустимы, — заявил он. — Они слишком опасны и плохо отслеживаемы. Поэтому я вас прошу: с завтрашнего дня приезжайте на работу более… надёжным способом.

— На автобусе? — уточнил я.

Иванов улыбнулся.

— Это хороший вариант, — сказа он.

Я усмехнулся.

— Олег Павлович, вы позабыли о теракте в Краснодаре? Который случился в июне этого года. Террорист взорвал автобус. Сколько там погибло пассажиров? Десять человек?

Надя удивлённо вскинула брови.

На лице Иванова не дрогнул ни один мускул.

Пару секунд майор пристально смотрел мне в лицо.

— Я понял вас, Александр Васильевич, — сказал он. — Не будет автобуса. Завтра утром я встречу вас лично. На служебном автомобиле. На автобусной остановке, что около десятой школы.

Иванов чуть склонил на бок голову.

— Будем очень вам благодарны, — сказал я. — Спасибо за понимание, Олег Павлович.

Иванов кивнул.

Он снова повернулся к Наде и сказал:

— Вы свободны, Надежда Сергеевна. Приступайте к работе. Я сообщу, когда вы нам понадобитесь.

Майор КГБ указал рукой на телефонный аппарат.

Надя тряхнула головой.

— Понятно. Разрешите идти?

— Идите, Надежда Сергеевна.

Надя бросила на меня будто бы прощальный взгляд и проследовала к двери.

Мы с Ивановым проводили её взглядами.

Олег Павлович придвинул ко мне стул, едва только за Надей закрылась дверь.

— Каков наш план действий на сегодня? — спросил я.

Майор КГБ поднял на меня глаза.

— Всё просто, Александр Васильевич, — ответил он. — Сегодня мы с вами пообщаемся. В спокойной обстановке. Без спешки. Вы мне расскажете всё то же самое, что и в прошлый раз: о вашем сне, о вашем видении будущего, о себе. Только теперь вы сделаете это под запись. Я задам вам несколько заранее подготовленных вопросов. Затем… у меня к вам будет небольшая просьба. Точнее, не у меня — у моего руководства. Но об этой просьбе мы поговорим позже. А пока… присаживайтесь, Александр Васильевич.