Глава 10

Надины чемоданы я занёс в комнату деда Жени, поставил их рядом с пианино. По ходу отметил, что паркет поскрипывал только под моими ногами — Надя вошла следом за мной в комнату совершенно бесшумно, словно парила над полом. Надежда огляделась, решительно (и опять же: бесшумно) прошла мимо дивана к балконной двери. Выглянула на улицу — будто в поисках альтернативного входа (или выхода) в квартиру. Я воспользовался случаем: рассмотрел выданную мне кураторами из КГБ супругу со спины. Остался доволен увиденным. Подумал о том, что моё сотрудничество с Комитетом государственной безопасности СССР пусть и началось с… брака — но этот брак браком мне не показался. Я подумал: «Могло быть значительно хуже. Или… не так хорошо».

Вслух сказал:

— Четвёртый этаж. С земли сюда не заберутся. Только с соседних балконов или с крыши.

Надя на мои слова не отреагировала. Она пробежалась взглядом по крышам стоявших через дорогу зданий, точно прикинула возможные места для снайперской засады. Я невольно подумал о том, что она сейчас задёрнет штору. Уже приготовил возражения. Но Надя обманула мои ожидания: к шторе она не прикоснулась, точно пришла к выводу, что прямо сейчас с улицы в меня никто не целил. Надежда обернулась, поправила на плече ремешок сумочки. Только теперь я заметил в её взгляде вполне человеческое любопытство. Увидел, что первым делом Надежда взглянула на коллекцию пластинок. Затем отыскала глазами стоявшую на растопыренных ножках радиолу. Взглянула она и на пианино — будто только теперь сообразила, что именно скрывалось под пледом.

— Уютно у вас, — сказала Надя.

— Не спартанская обстановка, но очень близко к тому, — согласился я.

Надежда показала рукой на стену и сообщила:

— У моих родителей висит похожий ковёр.

— Ковры на стенах — особенность нынешней эпохи. Этот ковёр подарили деду на юбилей. Он стоит дороже отцовского мотоцикла, насколько я знаю. Дед говорил: чуть ли не всем заводом на этот подарок скидывались.

— Папе ковёр тоже подарили, — сказала Надя. — И тоже на день рождения.

— Похоже, у нас с тобой много общего. Твой отец действительно генерал КГБ?

— Генерал-лейтенант.

— На какой должности сейчас работает генерал-лейтенант Неверов?

— У папы другая фамилия, — сказала Надежда. — Я сменила фамилию, когда поступила на службу.

Она посмотрела мне в глаза и добавила:

— Это всё, что тебе нужно знать о моём отце. И ещё. Предупреждаю, Александр: моё нынешнее задание подразумевает, что я буду вести себя, как любопытная, наглая и ревнивая особа. Поэтому заранее прошу прощения за своё поведение.

Я улыбнулся и заявил:

— К ревнивым жёнам мне не привыкать. У меня две такие были… в прошлой жизни. С обеими я в итоге развёлся. Но в нашем с тобой случае — это не важно. Работай, Надя. Я уже чувствую, что мы с тобой скоро здорово повеселимся.

— Я здесь не для веселья… Саша. Я обеспечиваю твою безопасность.

Надежда будто бы невзначай прикоснулась ладонью к своей сумочке.

Я пожал плечами.

— Одно другому не мешает: уж можешь мне поверить. Работал я долго и много. Да и опыт семейной жизни у меня большой. Хм. Да. Идём, я познакомлю тебя с моим младшим братом. Он парень необычный. Очень умный и добрый.

Надя кивнула — тряхнула обёрнутыми вокруг головы косичками.

— Олег Павлович мне рассказал. Роман хорошо рисует.

Надежда одёрнула платье, поправила сумочку на боку — приготовилась к смотринам. Я повёл её в Ромкину комнату. Увидел, что Ромка всё ещё читал книгу — не перешёл к рисованию. Поэтому я преспокойно его отвлёк.

Сказал:

— Знакомься, медвежонок. Это Надя, моя жена.

Ромкина реакция последовала с секундной задержкой. Мой младший брат уложил между страницами книги закладку, сдвинул закрытую книгу к краю стола. Только после этого он развернулся на стуле и отыскал мой подбородок взглядом.

— Жена? — произнёс он.

— Представь себе, медвежонок. Я сам в шоке.

Я вынул из кармана новенький паспорт, открыл его на странице со штампом из ЗАГСа и вручил брату.

— Вот, посмотри, если не веришь.

— Верю, — произнёс Ромка.

В паспорт он всё же заглянул — пошевелил губами: прочёл надписи на штампе. Краем глаза посмотрел на вытянувшуюся справа от меня по стойке «смирно» Надежду. Ромка разглядывал её полминуты, затем чуть заметно улыбнулся.

Сказал:

— Красивая.

— Согласен с тобой, медвежонок. Мне она тоже понравилась.

Я повернулся к Надежде и сказал:

— Надя, это мой младший брат Рома.

— Приятно познакомиться, Рома, — произнесла Надежда.

— Да, — сказал мой младший брат.

Он указал рукой на всё ещё стоявшую около кресла гитару и напомнил:

— Про зайцев. Обещал.

— Конечно, медвежонок.

Я улыбнулся и расположился в кресле. Взял в руки гитару. Невольно вспомнил, что всем моим жёнам нравилось моё пение. Хотя Даня Мельников утверждал, что «Медведю на ухо слон наступил».

Запах женских духов усилился: Надя склонилась над креслом, прикоснулась к моей руке.

— Александр, я воспользуюсь ванной комнатой? — сказала она.

Я отметил, что Надежда прекрасно управляла своим голосом. Сейчас тот прозвучал тихо и спокойно, с мягкими нотками нежности. Будто Надя обращалась к любимому супругу. Я улыбнулся и кивнул.

Поинтересовался:

— Газовой колонкой пользоваться умеешь?

— Я же из Москвы. Ты забыл?

Я поднял на Надино лицо взгляд. Снова подумал о том, что Надежда Сергеевна не выглядела суровым телохранителем. В голове промелькнула мысль и о том, что друзья мой выбор жены наверняка одобрят.

— Это значит: да, или нет? — спросил я. — Я же не просто так спросил. Кто его знает, к чему ты там в своей Москве привыкла. Может, у тебя там всю жизнь было горячее водоснабжение.

— Газовой колонкой я пользоваться умею, — ответила Надя. — Спасибо, что поинтересовался.

Я услышал всё то же спокойствие в её голосе.

Пожал плечами и заявил:

— Ванная комната в твоём распоряжении. Возьми моё полотенце. Большое, белое. Увидишь его там, на верёвке. Другого у меня нет. Вернётся дед Женя — выдаст тебе полотенце из своих запасов. Дождись его, если хочешь.

Надя покачала головой.

— Полотенце я привезла. Спасибо.

Она ушла в комнату деда Жени. Я проводил её взглядом (не отказал себе в удовольствии: снова полюбовался её фигурой). Прислушался — различил, как щёлкнули запоры чемодана.

— Про зайцев, — напомнил Ромка.

Я посмотрел на брата, оживил струны и пропел:

— В тёмно-синем лесу, где трепещут осины…

Я спел песню про зайцев дважды. Ромка мог слушать её и десять раз подряд. Если у него было соответствующее настроение. Но сейчас у моего младшего брата такое желание не возникло. В третий раз он мне спеть не предложил. Сказал «спасибо» и отвернулся к столу. К книге Ромка не прикоснулся. Он вынул из ящика стола альбомный лист и авторучку; проверил, чтобы та была полна чернил. О моём присутствии он будто бы позабыл. Склонился над столешницей и приступил к рисованию.

Я примерно минуту слушал, как крохотный шарик на кончике металлического пера авторучки едва слышно царапал бумагу. Затем поднялся с кресла и с гитарой в руках отправился в большую комнату. В прихожей я услышал, что на кухне шумела газовая горелка. Прикрыл в дедову комнату дверь, уселся в кресло. Посмотрел на прислонённые к пианино чемоданы. Руки будто бы жили своей жизнью: они оживили струны, нарушили тишину тихой мелодией.

Я минут пять просидел в кресле: наигрывал всплывавшие в памяти мелодии. В комнату вошла Надя, наряженная в тюрбан из белого (почти белоснежного) полотенца и в розовый халат из шёлка, не достававший ей до колен. Я подумал, что по нынешним временам халат выглядел «дорого и богато» — такие я по возвращении в тысяча девятьсот семьдесят первый год ещё не видел. Как и пушистые тапочки, похожие на те, что красовались сейчас на Надиных ногах.

«Столичная штучка», — промелькнула у меня в голове мысль. Я усмехнулся. Отметил, что запах Надиных духов заметно ослаб — его теперь перебивал аромат сирени (от мыла или шампуня). Надя замерла около кресла. Я опустил взгляд на её ноги. Надежда посмотрела на гитару. Понаблюдала за движением моих пальцев — мой нескромный взгляд она явно заметила, но проигнорировала. Я накрыл струны рукой — звуки музыки стихли.

Сказал:

— С лёгким паром.

— Спасибо. Саша, ты прекрасно играешь на гитаре.

— Гитара была моим способом развития мелкой моторики, — сообщил я.

Показал Наде свою правую руку и спросил:

— Видишь размер моих пальцев? Мама боялась, что я вырасту таким же неуклюжим, как мой отец. Хотя я папу неуклюжим не считаю. Но у мамы на этот счёт было своё мнение. Это она меня отправила в кружок, где учили игре на гитаре. Хотела отправить ещё и на танцы, чтобы я не стал неуклюжим медведем. Этому воспротивился папа. Он сказал, что я отдавлю девчонкам ноги. Поэтому отвёл меня в секцию бокса. Сказал, что там меня обучат двигаться не хуже, чем на танцульках.

— Я прочла об этом в твоём деле. Пока летела сюда из Москвы. Ты был чемпионом города по боксу.

— Среди юниоров.

— Почему ты бросил бокс?

Я повёл плечом.

— Не сошёлся характерами с тренером. Стал трудным подростком. Да и потом… сменил интересы. В старших классах мы с парнями организовали свой музыкальный коллектив. Выступали на праздничных мероприятиях. На школьных. Репетиции, девчонки, алкоголь. Было весело. Стало не до бокса. Та ссора с тренером стала катализатором. Помогла с выбором. Я понял, что бить морды на ринге мне не так интересно, как охмурять девчонок со сцены. Повесил перчатки на гвоздь.

— Олег Павлович считает: ты был перспективным спортсменом, — сказала Надя.

— Был.

— Не жалеешь, что бросил спорт?

— Тогда мне всё давалось легко. Большой, сильный, спортсмен и музыкант — первый парень на деревне. Чувствовал себя всесильным. Потому и рассчитывал, что в МГУ проскочу с первого раза. Думал, что мне с моими данными не место в провинции. Оказалось, что я был крут только по нашим, по красношахтинским меркам. На экзаменах я с треском провалился. Мои друзья стали студентами. А я пошёл в армию. Два года только о том и думал, что всем докажу, какой я крутой.

— Крутой — в смысле: самый умный? — спросила Надежда.

— Крутой — это в смысле «самый-самый» во всём, — ответил я. — В обязательной программе было покорение МГУ, жена из столицы и распределение на большое столичное предприятие. Чтобы никто не усрмнился: мой первый провал был случайностью. С женой-москвичкой проблем не возникло. А вот после учёбы меня отправили в Ленинград. Неожиданно. Я сам себя убедил тогда, что Ленинград — это тоже неплохо. Хотя неприятный осадочек в душе остался.

— Мне нравится Ленинград. Особенно белые ночи и разводные мосты. А ещё: Петродворец, Эрмитаж и крейсер «Аврора».

Я усмехнулся и сообщил:

— Примерно то же самое я говорил своим сокурсникам. Тем, которые остались после универа в столице. А в Питере… то есть, в Ленинграде… я снова доказывал, что самый умный, что самый достойный, что у меня самые большие… эээ… потенциал. Карабкался по служебной лестнице, пока не стал ведущим инженером-конструктором. Это стало моим потолком. Потому что на самом деле гениальным учёным я никогда не был. Только большим, напористым и наглым Медведем.

Я поднял взгляд на Надежду и сказал:

— Вот как-то так. Такова история моей прошлой жизни. Это если вкратце.

Я провёл большим пальцем по струнам — Ромкина гитара будто бы тоскливо вздохнула.

Надя едва заметно тряхнула головой.

— Скажи, Александр… — произнесла она. — Это, конечно, не моё дело… О том взрыве в самолёте ты тоже узнал во сне?

Я снова приглушил звучание струн.

— Это спорный вопрос. Дед Женя считает, что я увидел сон. Очень длинный. По моим ощущениям: я действительно прожил целую жизнь. Во сне это случилось, или наяву — вопрос открытый. Как и то: разговариваем мы с тобой в реальности, или тоже сейчас видим друг друга во снах. Нам происходящее кажется вполне реальным. Как и этот твой халат. Вот и моя прошлая жизнь была точно такой же: реальной. Там я трижды женился, похоронил деда, Ромку и родителей. Там я вышел на пенсию. Там я умер.

Я легонько ударил ладонью по струнам.

Надя снова кивнула.

С улицы в квартиру снова проник запах табачного дыма. Я невольно сглотнул, бросил взгляд на балконную дверь. Полупрозрачная тюлевая гардина на окне покачнулась: она будто бы поманила меня на перекур.

В прихожей заголосил дверной звонок — требовательно, даже нагловато. Мы с Надей синхронно повернули лица в сторону дверного проёма. Я поставил гитару на пол, прислонил её к креслу. Неохотно выбрался из объятий кресла.

Надя схватила меня за руку, неожиданно сильно сжала моё запястье.

— Александр, ты кого-то ждёшь? — спросила она.

Надежда посмотрела на меня уже в новом ракурсе: снизу вверх. Я рассмотрел в ямочке между её ключицами три крохотные, обозначившие маленький равносторонний треугольник родинки.

— Никого, — ответил я.

Повторил Ромкину фразу:

— У деда есть ключ.

Надя усилила хватку на моей руке.

— Стой здесь, — сказала она. — Я сама открою.

Я улыбнулся, встретился глазами с Надиным серьёзным взглядом и тут же погасил улыбку.

Произнёс:

— Ладно, работай.

Сообразил, что раньше бы я ни за что не позволил себе такую фразу при женщине. Особенно, при молодой и красивой. Корчил бы из себя бесстрашного героя даже в присутствии представительницы Девятого отделения КГБ СССР. Но в прошлой жизни я не только состарился, но и немного поумнел. Я стал тем счастливцем, который на старости лет приобрёл не только морщины и седину, но и обзавёлся толикой житейской мудрости (так мне казалось).

Надя выпустила мою руку, подошла к пианино. Сунула руку в свою дамскую сумочку и извлекла из неё пистолет Макарова. Мне показалось, что пистолет в её руке не выглядел чужеродным предметом. Надежда щёлкнула предохранителем, резким движение передёрнула затвор — сделала это почти беззвучно. Или же лязганье затвора заглушил не умолкавший в прихожей дверной звонок. Надя спрятала руку с пистолетом в карман халата, подняла не меня глаза.

— Александр, жди здесь, — отчеканила она.

Надя не дождалась моего ответа. Она расправила плечи, растянула губы в глуповатой улыбке (словно вдруг превратилась в малолетнюю дурочку). Приподняла подбородок и решительно поспешила в прихожую.

Звонок будто бы умолк на полуслове — как только щёлкнул дверной замок.

Я встал в дверном проёме, посмотрел на Надин профиль. Подумал о том, что вот сейчас Надежда точно походила на некоторых знакомых мне по прошлой жизни москвичек, с которыми я вдоволь пообщался во время учёбы в МГУ. Те тоже мнили себя желанными подарками для иногородних мужчин. Потому что часто слышали от своих мамаш о том, что мужчины расшибутся в лепёшку… ради вожделенной московской жилплощади и прописки.

Надя приоткрыла дверь — на пару десятков сантиметров, словно на большее у неё не хватило сил.

Я заметил, как напряглась её рука, сжимавшая рукоять пистолета (в кармане халата).

— Товарищи, вы к кому? — с хрипотцой в голосе спросила Надежда.

Пару секунд за дверью царило молчание, словно «товарищи» потеряли дар речи.

— Эээ… девушка, мы что, квартирой ошиблись? — произнёс громкий мужской голос.

Другой голос (потише) тут же спросил:

— Медведь дома?

Я почувствовал, как мои губы растянулись в улыбке. Сердце у меня в груди ускорило ритмы сокращений. Я увидел: дверь приоткрылась чуть шире.

Надя надменно хмыкнула и заявила:

— Медведи живут в лесу. А ещё в цирке или в зоопарке. Товарищи, идите в лес!

Она фыркнула и захлопнула дверь, щёлкнула замком.

Вынула из кармана пистолет — указала стволом на порог квартиры. Замерла и прислушалась. Надменность и высокомерие исчезли с её лица, сменились настороженностью и сосредоточенностью.

Я поспешил к Наде.

— Двое, — едва слышно сообщила Надежда. — Мужчины, примерно твоего возраста. Рост около метра восьмидесяти. Один рыжий, лохматый с наглой физиономией. Другой — тёмно-русый, с острым носом и большими карими глазами.

— Это Даня Мельников и Федя Володин, — так же тихо сообщил я. — Мои одноклассники. Мои друзья.

За дверью прозвучали мужские голоса — я услышал в них ноты растерянности и недоумения.

Затем снова ожил звонок: он издал короткую трель, будто бы нерешительно.

— Ты уверен? — спросила Надя.

— Уверен, — ответил я. — Полностью. Это они.

Надежда кивнула, спрятала в карман пистолет (щелчок предохранителя я не услышал).

Надя снова вскинула подбородок, приоткрыла дверь.

— Товарищи, у вас вторая попытка, — сказала она. — Финальная. Вы к кому?

Я услышал, как озадаченно кашлянул Федя Володин.

— Красавица, нам нужен гражданин Саня Медведев, — сообщил Мельников. — Медведев — это его фамилия. По паспорту, между прочим. Летом он проживал здесь, а не в зоопарке. Хотя… в зоопарке для него самое место.

Я увидел, как Надя недовольно скривила губы и будто бы оглядела визитёров с ног до головы. Она словно прикинула: стоило ли говорить с мужчинами дальше, или же снова закрыть дверь.

Надежда неохотно поинтересовалась:

— Вы, собственно, кто такие?

— Эээ… мы… Фёдор Володин и Данил Мельников.

— Красавица, мы Сашины лучшие друзья, — сообщил Мельников. — Разве по нам это не видно? Мы же с подарками пришли. Вот!

Рука с пистолетом напряглась.

Надежда недоверчиво хмыкнула.

— Что это? — спросила она. — Водка?

— Говорю же, красавица: это подарки! Для Мед… ведева. Для Сани.

Даня повысил голос — это его голоса заметалось между лестничными пролётами.

Мне показалось, что Надя на пару секунд задумалась.

Затем она повернула голову и посмотрела поверх моего плеча.

— Са-ша! — прокричала она, точно я был сейчас в комнате деда Жени. — Сашенька! К тебе пришли!

При этом Надя краем глаза по-прежнему следила за гостями — в точности, как это обычно делал мой брат Ромка.

Я кивнул, выждал пару секунд и лишь тогда шагнул к двери. Посмотрел поверх Надиного плеча (прикрытого тканью халата) на стоявших на лестничной клетке Мельникова и Володина. Парни при виде меня встрепенулись — на их лицах сверкнули улыбки. У Дани в руках блеснули две бутылки с зеленоватыми этикетками («Московская особая водка» — ещё летом тысяча девятьсот семьдесят первого года Мельников пошутил, что «настоящие» москвичи пьют только такую водку или «Столичную»).

Пятьдесят пять лет прошло с тех пор, как я виделся с Федей и Даней в прошлый раз.

Вот только Мельников и Володин нисколько за это время не изменились: не повзрослели и не помолодели — будто я, действительно, увидел будущее во сне… а теперь вдруг проснулся.

Федя и Даня синхронно вдохнули и в два горла проорали:

— Медведь!!!

Эхо от их голосов устремилось вверх и вниз по этажам.

У меня в ушах зазвенело.

Я придержал Надину руку (ту, которую Надежда прятала в кармане халата) и сказал:

— Привет, парни. Молодцы, что пришли. Вы даже не представляете, как я рад вас видеть.

Даня и Федя ответили:

— Здорово, Медведь!

— Медведю привет!

Мельников ухмыльнулся.

— Мне малой сказал, что встретил тебя в школе, — сообщил он. — Я сперва подумал, что он меня разыгрывал. С чего бы Медведь сюда явился в сентябре? Кирюша поклялся, что не соврал. Случилось чего, Медведь? Тебя из универа выперли?

Парни переминались с ноги на ногу — пожать мне руку мешала ставшая у них на пути Надя.

Я положил руку на Надино плечо и сказал:

— Познакомьтесь, парни. Это моя жена Надежда. Надя, это мои друзья: Федя и Даня, о которых я тебе рассказывал.

Надина рука чуть расслабилась.

Мне показалось, что Мельников и Володин задержали дыхание. Почудилось, что я услышал доносившееся из Ромкиной комнаты чирканье по бумаге металлического шарика на кончике пера авторучки.

Даня и Федя переглянулись.

Посмотрели на меня.

— Медведь, я не понял… — сказал Мельников. — Какая ещё жена? Ты пошутил?

Я показал приятелям надетое на безымянный палец новенькое обручальное кольцо.

— Никаких шуток, парни. Всё серьёзно. Очень.

— С ума сойти, — произнёс Володин.

Мельников взмахнул бутылками.

— Медведь… когда ты успел? — спросил он. — Ты ж месяц назад ещё в Бесшахтинском был. Холостой.

— Был.

Я кивнул.

— Так ты нарочно нам летом не рассказал про невесту? — сказал Даня. — Зажал свадьбу? Так, получается?

— Не было никакой свадьбы, парни.

— Как это… не было? — спросил Володин.

Я пожал плечами.

— Вот так. Не было.

Мельников сощурился.

— Что-то ты темнишь, Медведь, — заявил он. — Недоговариваешь. По твоей физиономии это вижу.

Он взглянул на Надю.

Надежда поправила на груди халат.

— Заходите, парни, — предложил я. — Всё вам расскажу. Но не у порога же.