Глава 10

Оля

Голова раскалывается на части, когда вихрем проносятся события давно ушедшего прошлого. Самое ужасное, что мне не дали возможности что-то исправить самой, но, что я могла. Ничего. Устранили, как ненужную вещь, скрывая собственные провалы. Каролиной завладел страх. Знаю, отчего-то мама всегда побаивалась Авраама, считая его слишком жестоким. Но я не понимала, в чем проявлялась его жестокость. Любой выход в свет, праздники дома, концерты и показы — всюду возносил свою жену, говоря только нежное в ее адрес. Глаза мои не могли меня обмануть, мужчина любит мать желанно и отчаянно, и, увы, даже не подозревает, какая прогнившая душа у его жены. Сильно сжимаю коленями голову, будто сдавливаю воспалённый мозг, чтобы, наконец, перестать думать о ней — о матери, которая засунула своего родного дитя в психушку. Слышу писк, а потом механический голос в граммофон, который установлен рядом с одной из четырех камер видеонаблюдения.

— Танцуй, — безжизненный тон, будто робот.

— Не буду, я выполнила весь танец. С меня хватит! — запротестовала, прокричав слова.

— Танцуй, — снова этот голос.

Кое-как поднимаюсь на ноги, которые успели уже опухнуть от тугого плетения, удерживающего пуанты на моих стопах. Удерживаю равновесие, но понимаю, что ступлю шаг, я окончательно выдохнусь и больше не встану. Сквозь слезы, все же начинаю выполнять элементы, заученные до дыр. Шаг. Острая боль. Снова шаг. Вновь иглы пронзают икры ног. Еще два, прыжок, приземляюсь на носочки, радуясь, что сумела выдержать боль и принять равновесие. Всего пару секунд и я падаю на жесткий пол, из левого пуанта фонтаном хлынула кровь.

— А-а-а! — закричала так, что горло жечь начало. Белая атласная ленточка впилась в кожу от сильного напряжения, разрезав венку над щиколоткой, мгновенно пропитывая ткань в алый цвет. Зажимаю обеими руками порез, даваясь слезами. Несколько минут спустя, и ко мне врываются два санитара в сопровождении врача. Дышу прерывисто и надрывно. Врач присел на корточки передо мной, не глядя мне в глаза, приступил осматривать повреждения. Сама даже не заметила, что оба его помощников внесли носилки с чемоданчиком. Мужчина прощупал всю ногу, начиная с колена, а потом резко нажал над порезом, и кровь перестала течь.

— Ножницы, — скомандовал он, и хмурый парень, одетый во всё белое, передает ему режущий предмет. Другой же встал около меня, приготовившись к любому моему выпаду. Только мне в данную секунду совершенно не до побегов или желания навредить мужчине: мне самой больно, да так, что готова волосы рвать на голове и истошно орать. Врач разрезает ленту, снимая со стопы пуанту, затем передает ножницы помощнику, тот освобождает мою вторую ногу. Ощущаю прилив крови к отекшим пальцам, частично радуясь, что все обернулось таким образом. Теперь несколько дней, а то и недель они прекратят истязания по приказу матери.

— Вы намеренно перекрутили ленту? — осматривая порез, врач, мужчина лет за пятьдесят, поднимает на меня свои серые и тусклые глаза. Отрицательно мотаю головой, прикусывая нижнюю губу, заглушая свой рвущийся рык. — Хорошо, — согласно кивает, продолжая. — Запишем, что пуанты попались бракованные. Каролина Эдуардовна не должна прознать об этом инциденте. — Он внимательно уставился на меня, ожидая кивка.

— Если прознает, что случится? — решила поинтересоваться, и скривилась от боли, когда мужчина начал перебинтовывать всю лодыжку целиком.

— Ничего хорошего, Ольга, — нахмурился, продолжая манипуляции. Затем на секунду остановился и велел двум помощникам удалиться из зала. — Уйдите.

— Но, — первый пытается возразить.

— Я сказал, выйти вон! — повысив голос, врач искоса поглядел на меня. — Не ее бояться надо, а тех, кто упекает в камеру за четырьмя стенами.

Впервые я ахнула, удивленная его словам. Не верила своим ушам, что врач это произнес, громко и четко. Но сам мужчина не придавал никакого значения на мое выражение лица, словно перед ним сидела бездушная кукла, которой вдруг понадобилась помощь. Мужчина продолжил бинтовать мою рану на ноге, игнорируя безмолвную тишину. Ощупав стопы, что-то говорил про себя, но едва ли могла расслышать.

— Послушайте, — он первым нарушает безмолвие, и я с волнением уставилась на него. По телу прошла дрожь, которая сотнями иголок ощущалась во всех местах моих истерзанных ног. Кажется, что врач боится говорить, но и смолчать не может. На миг загорается надежда, что сумею убедить его в своей адекватности. — Вы говорите, что ваш муж — психиатр, — это не вопрос, но он ожидает от меня подтверждения.

— Да, это так, — в горле комок стоит. Живо представляю лицо Лёни, и будто ощущаю его запах духов рядом с собой. Мужчина кивает, замолчав на мгновение. — Леонид Островский, — решаю уточнить, вдруг ему что-либо о нём известно.

— К сожалению, я не знаком с ним, но кое-что слышал, — говорит шёпотом, чтобы только я могла понять. Сама смотрю на его губы, читая по ним, убеждаюсь, что это не сон, и впервые со мной говорят, как с нормальным человеком. — Сейчас ваш муж здесь.

— В смысле? — прерываю, пискнув от неожиданности. О своем местонахождении я ничего не знаю, потому как это покрыто тайной, за которую Каролина платит не малые суммы. Врач с удивлением посмотрел на меня.

— Вы не знаете, где находитесь?

— Нет, — подбородок затрясся, а глаза затмило пеленой слез. Видимо, это стало последней каплей в моих страданиях. Я заплакала. Мужчина не трогал меня и не утешал, наоборот, дал свободу моим эмоциям.

— Вы в России, в одной из закрытых психиатрических клиник, где содержат преступников-убийц. Но по судмедэкспертизе, признанные невменяемыми. Вы можете себе представить, как на вас смотрит персонал здесь?

Ахнув, не могла поверить его словам. Резко замотав головой, просила врача, чтобы прекратил шутить и издеваться надо мной. Сил встать не было, поэтому рухнула всем телом на пол и свернулась в клубочек. Конечно, никто меня не станет искать здесь. Леониду даже в голову такое не придет, ведь все подстроено так, будто я сама его бросила.

— Оля, — зовет меня, хлопая по плечу совсем легонько. Я распахнула заплаканные глаза, в которых жизнь постепенно начала угасать. — Я помогу вам, только доверьтесь мне.

Резко села, будто на меня только что вылили ушат с холодной водой, отрезвляя и прочищая мозги.

— Вы не лжете? — даже сама услышала в своем голосе проблески надежды. Мужчина кивнул.

— Не сразу, — продолжает. — Уйдет много времени, но, прошу вас, доверьтесь мне. И постарайтесь вести себя так же, как и прежде.

— Разве я смогу?

— Хотите выбраться? — грубо задает вопрос, нахмурив свои брови.

— Конечно! — закивала головой, как болванчик.

— Тогда, сможете. Все в ваших руках. Не обещаю, что пройдет безболезненно, но все же лучше, чем сидеть здесь среди ненормальных. — Мужчина вздохнул, будто устал от всего происходящего. — Пора заканчивать представление.

На этих словах врач закончил со мной общение, принимаясь обрабатывать вторую ногу, на которой с большого пальца стал слезать ноготь. Я привыкла к подобным травмам, но вид мужчины был такой, будто там дела обстоят гораздо хуже. Лежа на спине, думала, что пусть надежда и призрачная, но она появилась, а значит, скоро Леонид узнает, что только ради него я боролась за себя здесь среди одиночества и белых камер. Только светлые воспоминания нашей любви помогли мне сохранить рассудок и не свихнуться, превращаясь в одного из многих, кто тут по «призванию». Каролина для меня навсегда умерла. Не смогу простить мать за всю боль, которую она причинила мне, и наверняка ее не гложет совесть. И, если однажды, я получу шанс посмотреть в глаза своей матери, это будет последний раз, когда она увидит свою дочь.

— Всё, — прогремел голос врача. — Неделя никаких тренировок.

Я посмотрела на обе ноги — перебинтованы полностью, так что встать сама не смогу. Одними губами шепчу «спасибо», а мужчина едва уловимо кивает в ответ.

— Санитары! — позвал своих ребят на помощь, те тут же оказались возле меня. — Унесите больную в камеру, неделя на восстановление. В протоколе запишите «травма обеих стоп». Заказчику отправлять запись видеонаблюдения что имеется в архиве. Все ясно?

Оба громилы переглянулись между собой, но не сказали врачу что-то поперек. Их это не касается, проще быть в неведении, если желаешь сохранить рабочее место и свое лицо. Аккуратно положив меня на носилки, унесли прочь из зала, ставшего моим первым шаг на пути к высвобождению из гребанного ада. В душе все еще пребываю в шоке, и отчасти где-то таится частичка недоверия. А вдруг это проверка, или новая проделка Каролины? Вдруг мама решила посмотреть, насколько я доверчивая, и подослала этого мужчину в качестве наживки. Черт возьми! Но, ведь она уже несколько месяцев своего носа тут не показывает, а стало быть, ей нет никакого дела до меня. Пусть будет то, что должно. Выпал шанс, хватай за лапу — так папа говорил мне в детстве, когда в мыслях не было, что мир пропитан чернотой. Врач дал неделю, за это время я поднаберусь сил, чтобы осуществить задуманное им.

— Перекатывайся, — командует санитар, что караулил меня, когда врач просил ножницы. Мерзкий тип, всегда всем недовольный. — Здесь не курорт, куколка.

— Эй, — второй одергивает его, стукнув в плечо. Оба мужчины уставились друг на друга, как петухи в бою. — Никаких прозвищ, забыл правила? — потом помогает мне перелезть на мою кровать. — Не волнуйся, здесь ты в полной безопасности, — вежливо успокаивает меня, хотя искоса посматривает на своего коллегу. Да уж, в безопасности, не считая своих соседей убийц и невменяемых.

Одиночество порой хорошо тем, что можно все свои мысли разложить по полочкам. Проанализировать каждый шаг, и понять, где совершил ошибку. После того, как санитары ушли из моей камеры, заперев дверь на замок, будто могу сбежать, хотя едва ощущаю пальцы ног на обеих стопах. От напряжения и длительных тренировок тело ноет, и при расслаблении мышцы становятся каменными, пропуская импульсы тока. Укуталась в одеяло, чтобы озноб, который вдруг охватил, постепенно превратился в тепло моего тела, и, наконец, погружусь в сон, где вновь увижусь с мужем. Где ты, милый? Смахиваю скатившуюся слезу с правого глаза. Уж сколько их проронила, но сейчас чувствую, что эта моя последняя. Следующие будут только от радости. Хватит показывать слабость и беспомощность. Именно сейчас в голову лезут воспоминания моего выступления, как только завершился первый акт. Тогда я чувствовала себя, будто сама не своя. Тело выполняло элементы, но мое сознание витало над ним. И, казалось, видела себя со стороны: безжизненный взгляд — пустой, в них не было страсти и отчаяния, которые я вкладывала каждую репетицию, отдавая свою душу в исполнение роли. Как только передо мной закрылась тяжелая занавесь, на шатких ногах, побрела за кулисы, где должна была готовиться ко второму акту. Лица моих коллег слились в одно черное пятно, помню, как стало страшно, и я позвала на помощь, но никто ко мне не приближался. Затем теплые ладони, и голос. Девушка. С точностью уверена, что была девушка, но не из нашей труппы. Даже Ларисы не было рядом, хотя по окончании первого акта она должна была быть рядом со мной.

— Все хорошо, — шепчет на ухо. И я вроде успокаиваюсь, хотя ее лицо так же расплывчато, как и у остальных. — Всё будет очень хорошо, — как заклинание, она повторяла всю дорогу, которую мы шли к нашей общей гримерке.

— Мне что-то не хорошо, — жалуюсь ей. — С моими глазами что-то не так, позовите врача и моего отца. — Ощущаю жесткую хватку на своей руке, словно эта девушка превратился в крепкого мужчину, у которого гораздо больше сил, справиться со мной на раз. Она повела меня, ускоряя шаг, и, конечно, чтобы не упасть, на носочках практически бежала в так ее ходьбе. Слышу металлический скрип двери черного выхода, еще одна хватка на моей второй руке.

— Что вы делаете? Кто здесь? — нервно заорала, на что тут же получила удар в живот. — Ох, — вырвалось, и я согнулась пополам.

— Чего орешь, идиотка, нам проблемы не нужны, да, пушинка, — девушка, которой я доверилась, оказалась сволочью, выполняя чей-то приказ и осуществляла мой побег. — Отправим твоему Лёне сообщение, что ты уходишь от него. — Испугавшись за мужа, я стала задыхаться от боли, хватала воздух ртом, чтобы скорее набрать в легкие побольше кислорода и закричать во все горло, вдруг услышат и помогут выбраться из темноты, что поглотила меня. Она засасывает все быстрее, и еще немного, окончательно свалюсь без сознания.

— Кто ты? — едва шевелю языком, ощущая онемение всего тела.

— Та, кто с успехом займет твое место, пушинка, — ехидно отвечает, приблизившись к моему лицу. — М-м-м, от тебя пахнет ванилью, возьму на заметку.

— Мой муж будет искать меня, — настаиваю, — моя семья, — но девушка прерывает меня, ударяя по лицу жалящей пощечиной. От неожиданности, даже постоять за себя не в силах. Ослеплена, значит не опасна.

— Да кому ты нужна! — выплюнула она. — Какая же ты изнеженная идиотка, — смеется. — Избалованная иллюзией прекрасного. — Каждое слово пропитано ядом, которое сочится из уст этой суки. Это не правда, я нужна своей семье, мужу. Во мне кипит ярость и злость, что дама пытается оклеветать моих родных. Кое-как выпрямляюсь, и на секунду сощурила глаза, чтобы разглядеть силуэт обидчицы. Рыжие волосы, все что смогла узреть, но потом резкий удар по затылку, и я отключилась, рухнув на асфальт. Очнулась уже в камере, привязанная к кровати. На мой удивленный и испуганный взгляд, врач-психиатр пояснил «что тут я в полном порядке, и не причиню никому вреда». Истошно орала сутки напролет, звала кого угодно, только бы пришли и выслушали. А затем принесли пуанты, говоря, что моя мама переживает за меня и, возможно, это скрасит мое одиночество.

Хлюпнув носом, от обиды и злости, зажмуриваю глаза, желая отправиться в сон. Но волнение, вызванное разговором с врачом, будоражит каждый нервный комочек. Спустя некоторое временя моего пребывания в камере, приехала Каролина. Боже, я плакала от счастья, что она сможет помочь мне, вызволит из этого кошмара, в котором вдруг оказалась. На тот момент из головы вылетело все, что я узнала о ее отношениях со свекром. Мне было все равно, главное, скорее выбраться и сказать мужу, что я никогда от него не уйду. Каролина встретила меня в комнате для посетителей, отделенной стеклянной перегородкой со множеством мелких прорезей, чтобы посетители могли слышать друг друга. Вырвавшись из крепких рук санитара, кинулась к этой преграде, где напротив меня преспокойно сидела мама, нога на ногу, взгляд слишком циничный.

— Мама! — закричала, касаясь стекла вспотевшими ладонями. Поверить не могла своим глазам, что вижу ее, а она меня. — Мама, помоги мне, прошу, — взмолилась, ощущая, как по лицу стекают слезы горечи. Каролина даже не шелохнулась, продолжала смотреть в упор на меня, но при этом, казалось, что она не замечает моего присутствия.

— Ольга, — наконец, прогремел ее пустой голос. Женщина с оскалом улыбнулась мне, затем встала и подошла ближе. — Я помогаю тебе, — протягивает руку к стеклу напротив моего лица, словно хочет погладить по щеке. — Здесь, ты в полной безопасности, — в ответ на ее слова замотала сильно головой.

— Мама, что ты говоришь, в какой безопасности? — всматриваюсь в ее глаза, но не вижу в них никакого сочувствия ко мне.

— Ты больна, — продолжает она, игнорируя мой вопрос. — Тебе помогут. Занятия балетом скрасят твои дни, что ты будешь здесь проводить, — расплывается в улыбке, будто здесь она психически нездорова, а не я. Отшатываюсь от перегородки, будто обжигаюсь кипятком, догадываясь, что мама замешана в том, где я оказалась.

— Ненавижу тебя, — проговариваю про себя, но Каролина вдруг оживает, наконец, я вижу перед собой ее настоящую.

— Это прекрасно, — хлопает в ладоши, — а я ненавижу твоего отца, — говорит так, будто мой папа может услышать ее, но, увы, ничего не сделает. Каролина снова садится на свое место, взмахивает рукой, приглашая тоже присесть. — Есть разговор, — тон ее голоса эхом разносится по всему помещению.

— Нам не о чем разговаривать, — коротко говорю, глотая комок подступивших слез, но при ней ни за что не покажу слабости. — Как ты могла?

— Мне всегда было интересно, что станет делать мой любимый муж, когда вдруг лишится единственной нити, что связывает нас двоих, — задумчиво уставилась в пространство, разговаривая сама с собой вслух. Я молчу, желая услышать ее истинные намерения моих мучений. — Увы, он не отпустил меня, Оля, — устремляет свои черные глаза, будто посылает сотню иголок, что прокалывают насквозь мое тело. — Все зашло слишком далеко, — качает головой, как бы жалея, что вышло именно так. — Но, теперь я не смогу просто так взять и вернуть тебя домой, на кону моя жизнь и моя любовь.

— Владимир Сергеевич тоже в этом учувствует? — обвожу помещение рукой, показывая на весь цирк в их постановке.

— Частично, — честно признается, лишая меня воздуха. Сердце колотится так сильно, что кажется выскочит прямо в обе моих ладони и навек прекратит биться, качая кровь в бездыханном теле.

— Леонид никогда не простит отца, — отказываясь верить в услышанное, умом понимаю, что мой муж даже не догадывается об отношениях наших родителей. Каролина рассмеялась, отмахиваясь от меня.

— Не переживай, дорогая дочь, твой муж ни о чем не догадается, — хохотнув, она продолжает. — Тем более, скучать ему не придется, поверь мне, на твое место уже есть прекрасная дама.

Я соскочила со стула и подлетела к перегородке, ударяя по той кулаками. Мне больно, но это не сравнимо с тем, что творится внутри меня, а услышав от матери подобное, хочется и вправду на миг превратится в сумасшедшую, чтобы все это оказалось жестоким розыгрышем. Под такт моего срыва, мать смеется, чем еще сильнее злит меня.

— Хватит! — кричу на нее, — Замолчи! — Но Каролина продолжает. В помещение вошли два санитара и оттащили меня от перегородки, на которой была размазана моя собственная кровь. Опускаю глаза на руки, а на костяшках мелкие раны, но их множество. Кровь медленно проступает, как и слезы запеленали мои глаза.

— Девочка моя, — ласково обращается Каролина, привлекая к себе внимание. — Ты должна понять, как я себя чувствую, запертая в клетке твоего отца. Ты обязательно поймешь, — кивает головой в подтверждение своим словам. — Пройдет много времени, но, дорогая моя, ты научишься жить с этим, как я.

— Ты ненормальная, — смотрю ей в глаза, видя свое отражение в них. Каролина вновь подходит к перегородке, молча глядит на меня, а затем разворачивается и уходит на выходе бросая вслед обжигающие слова.

— Сегодня ты не в себе, доченька, но я буду часто тебя навещать, — подмигивает обоим мужчинам-санитарам, а затем хлопает дверью.

Это была наша самая первая встреча с Каролиной. Мать решила убедиться лично, что все идет по ее плану, заметает следы, боясь вдруг кто поверит мне в мою адекватность. Чуть позже миловидная женщина-психиатр проводила со мной беседы, пытаясь подтвердить диагноз, который был прописан в моей карте. Она была удивлена и одновременно напугана, догадываясь что происходит в психиатрической клинике.

— Оля, вы помните себя маленькой? — задает вопрос женщина-врач, чьи имена я не желаю запоминать. Если начну называть все своими вещами, уверую в свою участь, и тогда прекращу бороться. Такие беседы практически ритуал перед сном. — С какого возраста вы отчетливо помните события? — настаивает, нежно улыбаясь мне. Мы сидим в камере, между нами стол, как преграда. Санитары в целях безопасности пристегивают меня наручниками за рукоять железного, привинченного к полу, стула.

— Помню, — тихо отвечаю, глядя ей в глаза. — С четырех лет точно.

Она помечает в своем блокноте, кивая головой.

— Так, это хорошо, — радушно и спокойно продолжает. — А какое событие вы помните из того времени?

Я задумалась на миг.

— Пуанты, — коротко отвечаю, а психиатр удивленно уставилась на меня, ожидая продолжения. — Был день рождения, и родители подарили огромную коробку, думала в ней будет кукла или какая-либо другая игрушка, но в ней оказались они.

— Вы обрадовались? — тут же замечает.

— Не совсем, — отрицательно качаю головой, — но уже тогда знала, что это неизбежно.

— Как это? — женщина не на шутку удивлена, что вводит меня саму немного в неловкое положение.

— Мама бесконечно твердила, что, чем раньше они привьют во мне дисциплину в балетном обучении, тем быстрее обретут то, что когда-то она потеряла. — Как только мои слова слетели с языка, я тут же поняла истинную причину Каролины, из-за чего оказалась здесь. Зависть. Элементарная зависть, сподвигнувшая совершить подобное.

— Вы разговаривали с родителями о ваших личных пристрастиях?

— Нет, — отрицательно качаю головой. — Не было выбора ни тогда, ни сейчас.

Женщина вздохнула, продолжая выполнять работу психиатра. Минут пять она писала без остановки, а потом бросила листок ко мне, указывая на него, чтобы прочитала. Насторожившись, я косо посмотрела на нее, а потом все-таки взяла в руки бумагу, где были написаны вопросы.

«Вы отдаете себе отчет в том, что находитесь здесь не по своей воле?» — смотрю на женщину, она ждет моего ответа. — Да, — коротко говорю, практически одними губами.

«Кто-нибудь будет искать вас?» — Да.

«Знаете ли вы истинную причину своего пребывания здесь?» — Не совсем, — мотаю головой, отвечая ей. — Но догадываюсь, — добавляю.

Начинаю читать следующий вопрос, как вдруг к нам в помещение врываются несколько мужчин, одетых в охранную форму. Врач-психиатр соскочила со своего места, недовольная тем, что прервали общение с пациентом. Один из мужчин подошел ко мне и вырвал из рук бумагу, пробегаясь по той глазами. Он косо взглянул сначала на меня, а потом перевел взгляд на женщину. Безмолвно отдав приказ своим коллегам, те тут же схватили психиатра и вывели из комнаты.

— Прекратите! — кричала она, но было бесполезно. Значит, здесь камеры видеонаблюдения, за нами следят, как за лабораторными мышами, над которыми ставят эксперименты. Попытка врача помочь мне обернулась для нее фатальным концом практики.

— Здесь вам не помогут, — оставшийся мужчина разорвал перед моим лицом бумагу на мелкие кусочки. — Еще раз попытаетесь вызвать во врачах желание помочь вам, будете наказаны так, как прописано в протоколе.

— Да-да, — отмахнулась от него, зная в чем состоит наказание. Бесконечные тренировки в темном зале без зеркал.

С тех пор старалась избегать подобных вопросов, не желая причинять вреда невинным людям. Что стало с этой женщиной я не знаю, но надеюсь, она не сильно пострадала из-за того, что вмешалась туда, где не следовало этого делать. Через полгода Каролина вновь объявилась, напоминая мне, что все это происходит исключительно по ее прихоти. В этот раз, женщина принесла с собой целую кипу фотографий, на которых был запечатлен мой муж. Мы встретились так же в помещении со стеклянной перегородкой. Только теперь я молчала и не говорила ни слова. Каролину это раздражало, потому и начала показывать фото, выводя меня из себя.

— Смотри, моя доченька, — прислоняет одну из них к стеклу, — Смотри! — закричала, и я перевожу взгляд на изображение. Мой муж… Боже мой, всхлипнув, еле удержалась, чтобы не рвануть к ней и с близкого расстояния рассмотреть каждую родную черту его лица. Крепко схватилась за рукоять по обеим сторонам стула, сдерживала сама себя от поспешного срыва, которое доставит удовольствие этой прогнившей женщине, что выносила меня и родила. Подбородок все же предательски задрожал, отчего вырвался всхлип отчаяния.

— Чего ты добиваешься? — заорала во все горло.

— Ну наконец-то, — радостно выдохнула она, присев на свое место. — Я уж думала сегодня не пообщаемся, — косо смотрит мне в глаза, убирая фотографию обратно в папку. — Мне уже доложили, что твои тренировки прекрасны и безупречны в оттачивании мастерства. Видела запись, умница, — хвалит меня. Но все это напускное и не настоящее. Не свожу с нее своих глаз, стараясь показать Каролине силу своего характера. — Знаешь, — она продолжает свои мысли, слегка призадумавшись, меняет позу. — Когда я танцевала, казалось, вот-вот взлечу и превращусь в ту саму белую лебедь, ради которой весь спектакль обретал смысл. Борьба между черным и белым. Сражение за свободу в выборе любви и ее силы. Но, когда вгоняют в рамки, ты бьешься из последних сил, только все бесполезно. Клетка сжимается, убивая в тебе все светлое, ради чего держался до последнего.

— Хочешь сказать, что ты стала жертвой? — скептически задаю вопрос, не выдерживая ее монолога. Каролина улыбнулась, впервые искренне и с интересом, ведь в данную минуту мы говорим о ней.

— Да, милая, жертвой, — говорит четко, отделяя каждое слово. — Знаешь, когда я встретила Владимира, то и одновременно познакомилась с Авраамом — они друзья. — Эта новость слегка оглушила меня, но я молча слушала, всё, что женщина решила выложить. Каролина не боится признаваться, зная, что я никуда не сбегу и сказанное ею навсегда останешься за этими стенами. — Представляешь, я полюбила Островского с первого взгляда, как ты Леонида. Да-да, я видела эту искру в твоих глазах, как ты была готова ради него на всё. И, знаешь, это я уже испытывала однажды.

— Ты разбила мою семью, — гневно делаю замечание Каролине.

— Только для того, чтобы ты, наконец, поняла, что ты — прима, твоя душа навсегда принадлежит балету.

— Безумие какое-то, — фыркаю в ответ, затем отворачиваюсь от нее.

— Наша любовь с Владимиром была взрывоопасной, настоящей. Так, как он любил меня, больше никто не сможет. Но, он сделал свой выбор, — слышу в ее голосе злость, смешанную с ненавистью. — Семья, — протягивает это слово, будто оно отравлено. — Ради сыновей и жены оставил меня ходить по краю лезвия. А потом он пропал, но его место быстро занял Авраам, подставляя плечо в трудную минуту. Надеялась полюбить его так же, ждала этого искрометного ощущения, но его не было. Каждый проведенный с ним день, а потом и вечера, стали только душить. Теперь отчасти понимаю Островского, — Каролина хохотнула, — Зоя душила его, а меня — твой отец. Однажды хотела просто уйти от него, оставить все в прошлом, но, знаешь, — женщина замолчала на мгновение, уставилась в никуда со стеклянным взглядом, — не смогла. — Теперь истерический хохот заполнил пространство. — Боже мой, я не смогла уйти от того, кто сломал мне жизнь. Сломал мне обе ноги только для того, чтобы воплотить угрозу в реальность.

— Не понимаю, причем тут отец, — жму плечами, и это ее злит не на шутку.

— Ах, да, — она уставилась на меня. — Совсем забыла, что ты не посвящена в жизнь «до» того, как твоя мама прекратила выступать. Но теперь узнаешь, что из себя представляет твой «любимый папочка». Ведь так ты всегда звала его, как только он переступал порог дома. — Каролина вздернула бровь, презирая то светлое, что было в моем детстве. — Я была беременна тобой, моя дорогая, но даже это его не остановило. В тот вечер Авраам встретил Владимира в моей гримерной, это стало точкой невозврата. Дома задал вопрос в лоб, и я не стала отрицать нашей встречи, где мы расставили все точки над i. Но он не поверил мне, — Каролина всхлипнула. — Орал на меня, угрожал, а потом, — она замолчала, — а потом, схватил биту, что всегда лежала около входной двери. Два резких удара — мгновенные переломы на обеих ногах.

Вся история казалась выдуманной, не верила ни единому слову, что отец способен на это, тем более, если знал, что мама была беременной. Не получив от меня никакой реакции, Каролина решила действовать по-другому. Быстро привела себя в порядок, ведь пока распиналась передо мной, всполошила всю свою прическу. А для нее внешняя красота гораздо дороже внутренней. Достает из папки еще несколько фотографий, смотрит на них и улыбается.

— Все идет по плану, и я так рада этому, — произносит вслух свои мысли, отчего-то ей стало радостно. — Островский заплатит за мою боль, за разбитые мечты и надежды. Вот, девочка моя, — она смотрит на меня, заинтересованно и удивленно, — ты ждешь своего мужа? Надеешься, что он, как рыцарь на белом коне примчится и спасет тебя? А? — Но я молчу, не желая говорить с этой ненормальной. Каролина фыркает, продолжая перекладывать фотографии, но так, чтобы я не видела, что на них изображено. — Вот и я надеялась на свою любовь, только нет ее, Оля. Любви в природе не существует. Это призрак, ради которого душа готова жертвовать своим телом. Я любила танцевать — вот где могла применить это светлое чувство, даря себя искусству и прекрасному. Балет и превосходство в легкости, плавности и вечному сиянию на сцене, как нечто возвышенное, — моя мама говорит о балете так, будто сейчас находится там. Мечтательно и с сожалением. Частично, я прониклась ее боли быть выброшенной на берег, если твое место среди океана, но так ли все было на самом деле, как говорит Каролина. — Я танцевала даже лучше, чем ты сейчас, — вдруг говорит громко, припечатывая меня своим взглядом. — Гораздо лучше чувствовала связь. Я жила этим и дышала. Авраам заплатит за всё, что так с легкостью отнял у меня, — вижу, как ее начинает трясти. Руки дрожат, и эта тряска передается бумаге, которую она комкает в руках. — Когда родилась ты, — указывает на меня, а глаза мечут искры, — он вовсе забыл обо мне. Только ты — его прекрасный ангел. Его гордость и радость. А-а-а! — закричала она, а я испугалась, передернувшись на своем месте. Первый раз в жизни видела ее такой, рассеянной и обиженной на всех и вся. Казалось, сталь Каролины пробить невозможно. Ничто не возьмет ее броню, даже маленькая девочка, что росла в ее утробе и под сердцем не сумели растопить холодное сердце.

— Ненавижу свою жизнь! — в ее крике столько боли. Каролина вскочила, и папка, что лежала у нее на коленях упала на пол, россыпью устилая бетон фотографиями, на которых были изображены все, кого я знаю. Но мое сердце вмиг замерло при виде одной единственной: мой муж в обнимку с женщиной. Как сомнамбула встала со своего места и подошла к перегородке, опустившись вниз на коленки, пыталась рассмотреть эту женщину, что стала моей заменой. Слеза все-таки скатилась по щеке. Все тело покрылось мелкой дрожью. Я заплакала, пряча лицо в ладони. Мама присела напротив меня, значит увидела мою реакцию, которой добивалась с самого начала.

— Вот видишь, — поднимает с пола фото, тоже рассматривает его, гладя по лицу Лёни. — Это очень больно, видеть, как твой любимый счастлив без тебя, правда, милая? — наклоняет голову набок, принимая неестественную позу, словно поломанная кукла. Со всей злости и отчаяния, что скопились внутри меня, вновь наношу удар по стеклу, будто бью Каролину за все мои муки и страдания. Она закатывается истерическим смехом, затем прислоняет фото напротив моего лица. Как нарочно не могу глаз оторвать от Лёни — он улыбается, но глаза мертвы. Стараюсь присмотреться к девушке, припоминая ее силуэт, но все безуспешно, он слишком расплывчатый.

— Ты заплатишь за все, — рычу в ответ на ее смех. — Просто так никому с рук не сходило.

— Да-да, — отмахивается от меня. — Кажется, я всю жизнь за что-то расплачиваюсь, дочь моя.

— Почему ты не ушла от отца? — задаю вопрос, кое-как встаю на ноги, но не отхожу от преграды между нами. Глаза в глаза. Дочь и мать, словно прошлое и будущее сражаются за настоящее. За право получить собственную жизнь в руки.

— Не могла, — просто отвечает Каролина, кивнув головой. — Без тебя не могла, — уточняет.

— Но, сейчас я в психушке, разве есть разница? — снова ударяю по стеклу, игнорируя предупреждения санитаров, которые вошли в помещение, но не спешат прервать наше общение с матерью.

— Ты взрослая женщина, Оля, — пренебрежительно отмахивается, — а, значит, теперь все средства хороши. Не нужно сейчас давить на родительские отношения, дорогая. Мы с тобой обе прекрасно понимаем, что было тогда, того не вернуть никогда. Авраам украл у меня все, что мне было дорого, а я нанесу ему тот же привет, забирая из-под носа дочь и последнюю ступень на пути к славе.

— Вот оно что, — меня прошибло на смех. — Слава и золотые места среди элиты. — Каролина нахмурилась.

— А разве это выглядит смешным? — возмутилась она.

— Мне не жаль тебя, — серьезным голосом проговариваю ей в лицо. — Но жаль, что папа тогда вовсе тебя не пришиб.

— Уведите эту ненормальную! — закричала мама и стала истерически орать на всю клинику. Пока меня вели в свою камеру, ее крик эхом доносился по стенам, словно бетон способен запоминать отчаяние и гнев.

После этого разговора, Каролина не шла на близкий контакт. Были встречи, но проходили так, что она, видя меня в переговорной, тут же выходила. А потом и вовсе ее след простыл. Перевернувшись на другой бок, я все-таки смогла заснуть. Глубокое дыхание: вдох и выдох, вдох и выдох, помогли мне успокоиться после напряженного дня. И я медленно уплываю в сон, где встречаюсь с Лёней.

«— Привет, моя пушинка, — мой муж целует меня в носик когда раскрываю глаза, пробуждаясь ото сна, он обнимает за талию. — Ты прекрасна. — Сегодня первый день нашей семье в официальном статусе, теперь мы — Островские. Опускаю взгляд на руку, где на безымянном пальчике красуется платиновое колечко без всяких огранок и украшений. — Ах-ах-ах, смеется он, увидев, что я снова приворожена к своей руке. — Не можешь никак свыкнуться, что стала моей женой? — нежно целует в губы, не давая даже слова сказать. Крепко прижимаюсь к его сильному телу, ощущая сандаловый аромат его любимых духов.

— Нет, никак в голове не укладывается, словно это сон, — радостно делюсь своими ощущениями, прервав сладкий поцелуй. Мы оба приняли решение остаться во Франции и свой медовый месяц, а точнее одну прекрасную неделю отпуска, провести, не тратя времени на перелеты за пределы. Леонид снял домик в глубинке Этреты (небольшой городок на побережье Ла Манша). Чистый и соленый воздух моря опьяняет нас обоих своих ароматом.

— Пора нам подниматься, — воркует Лёня, опускаясь ниже к моей груди. — Хочу пройтись по знаменитому пляжу, — голос глубокий и томный, будто мой муж вместо подъема пытается, наоборот, свести меня с ума своим коварным влечением. Сняв с меня одну бретельку, а затем и вторую, открывает своему взору мои возбужденные соски, дует на них и из меня вырывается сладостный стон.

— Ах… — зарываюсь руками в его волосы, когда он мгновенно захватывает горячим ртом одну грудь, а рукой мнет другую. Пытка превращается в своего рода испытание на прочность и силу выдержки, но мне все равно, готова сутками напролет отдаваться любимому, как сделала несколько месяцев назад, даря ему себя во всех смыслах. Первый и единственный. Лёня наблюдает за моим лицом, как ртом ловлю воздух, если он усиливает приятную боль, кусая и тут же целуя мой истерзанный сосок. Затем решает поменять положение, приступая к другому и вновь все то же самое. Чувствую, что оргазм вот-вот накроет с головой и отправит в пик неземного наслаждения, где только мы вдвоем. Лёня устраивается у меня между ног, своими раздвигает шире, открывая для себя. Затем опускается ниже, оставляя горячее дыхание дорожкой по моему животу. Дышу очень прерывисто, впитываю каждое движение мужа и его сладостную пытку.

— М-м-м, — сладко протягивает стон удовольствия, вкушая меня и пробуя, словно все в первый раз. Извиваюсь от сильных ощущений, готовых прорвать плотину и хлынуть потоком. Истомно закричала, а затем крик превратился в стоны, по мере истязания мужем моего естества. Наконец, добившись того, что хотел, опускает пижамные штаны и ложится на меня, а я тут же обхватываю его поясницу в кольцо своими ногами. Мы долго целуемся, и на его губах чувствую себя — свой вкус, вновь смущаюсь, но Лёня не дает мне такой возможности. Одним толчком входит, а ртом ловит «ох» вылетевший от неожиданности.

— Любимый, — шепчу ему на ухо, когда муж начинает двигаться. Его плавные покачивания периодически перерастают в быстрые и жесткие толчки, которые доводят до безумия, но он опытный любовник, знает в каких моментах следует остановиться, переходя в нежный темп.

— Моя пушинка, — хриплый голос отдается в груди вибрацией. — Только моя, — неустанно повторяет два слова, как собственную молитву. Лёня меняет позу, и я оказываюсь сверху на нем. Выпрямляюсь, и начинаю под свой собственный темп доводить мужа до предела прекрасного. Простыни под нами собрались в кучу, образуя красивый букет постельной нежности. Вкусив друг друга, уже не хотелось покидать теплое гнездышко. Но Леонид все-таки настоял подняться и на скорую руку мы позавтракали, а затем отправились смотреть на взволнованный океан, вдали которого виднелась грозовая туча. Вид истинного, прекрасного природного пейзажа, за которым охотятся художники. Стоя в обнимку на краю берега, наши ноги омывались теплой морской водой, согревая обе души и сливая в единой целое.

— Я люблю тебя, — мой муж шепчет мне на ухо, прижимая крепче к своей груди. — Слышишь?

Что-то со мной происходит, и будто горло сковало, не могу ответить ему взаимностью. Оборачиваюсь к нему лицом, но его облик размыт, только слова повисли в воздухе и ветер эхом разносит по окрестностям прекрасного городка.

— Лёня? — произношу имя любимого, но в ответ безмолвие, а затем все вмиг испаряется, и я оказываюсь на сцене перед многочисленной публикой. Только теперь софиты устремлены не на меня, а на мою семью, освещая каждого. Это было страшно, впервые сон трансформировал переживание в кошмарный ужас, искажая суть моего медового месяца. На лицах каждого, кто был мне дорог, глаза и рот — закрыты. У всех, кроме Каролины. Та, словно коршун уставилась на меня, а за спиной вдруг стали расправляться крылья — черные, вороньи крылья, с метнув остальных стоящих рядом с ней со своего пути. Глаза покраснели от налитой крови, и она набросилась на меня, впиваясь когтями в шею».

— А-а! — сквозь сон закричала, испугавшись не на шутку его реальной образности, крепко держу себя за шею, проверяя на наличие ран, но их нет и это всего лишь сон. Соскочив на своей кровати, постаралась успокоиться, но ко мне в камеру влетел санитар, тот, что еще утром вел в зал. Молодой парень осмотрел помещение, убеждаясь в безопасности пациента.

— Не волнуйтесь, — тихо говорит, приближаясь к кровати. — Может, позвать врача, он даст вам успокоительного.

— Нет! — все еще нервничая, запротестовала. Тело до сих пор дрожит, будто держали на улице при сорокаградусном морозе. — Спасибо, не надо, — чуть спокойнее говорю, опускаясь на подушку. — Ничего не надо, — шепотом произношу, и парень услышал, оставив меня вновь в гордом одиночестве, к которому очень было трудно привыкнуть.

Несколько дней провела в лежачем состоянии. Мысли одолевали одна за одной, никак не могла угомонить нервное напряжение, чтобы, наконец, разложить по полочкам то, что врач передал мне через парнишку-санитара. Утро сегодняшнего дня, как обычно, началось с переодеваний. И как только мужчина вышел из моей камеры, приступила обновлять одежку. Свесив ноги с кровати, могла, но с трудом, передвигаться, потому что все еще пульсирует порез в нежном месте стопы. Беру рядом лежащую кофту, просовываю руку в один из рукавов, а из него выпадает листок. Тут же оглянулась на дверь в ожидании охраны, как тогда это случилось с женщиной-психиатром. Считаю до десяти, но все тихо. Аккуратно сползаю с кровати и становлюсь на одно калено, приподнимаю сложенную в несколько раз бумагу. Расправив ее, не могла поверить глазам, что врач меня не обманул, и слово свое сдержал. Главное, теперь самой не выдать себя. Приятное нервное возбуждение пронеслось волной по всему телу. Сев на пол, решила обдумать, как быть, прежде чем выйду отсюда. В переданной мне записке было время и место, где мне помогут выбраться, просто, просил врач, не пугаться резких движений, если таковые покажутся мне грубыми. Прочитав ее еще несколько раз, выучила, как ноты к музыке, запоминая их место на поле скрип-ключа, затем разорвала на мелкие кусочки и сунула в свою сменную рубашку. Была готова на всё, главное выбраться и найти своего мужа, ради которого держалась из последних сил. Молодой парнишка повел меня в общую комнату, где собирались периодически остальные умалишенные личности — преступники, среди которых мать додумалась заточить свою дочь. Я прихрамывала, но мне это не мешало, лишь только подстегивало выполнить задачу и просьбу врача. Сердце билось так, словно я превратилась в колибри. Каждый волосок на теле вздыбился, ощущая нервозность ситуации. Предвкушение свободы. Еще никогда так прежде я не была взволнована, даже выступления не казались мне настолько страшными, где тысячи пар глаз были устремлены в центр сцены, на которой рождалась история прекрасной лебеди. Боже, чувствую себя той самой белой лебедью, что поглотили чары колдовские и обрекли на страдания. Но, ведь каждая сказка имеет счастливый конец, а значит в моей личной «сказке» он скоро настанет. Вырвусь и расправлю крылья, оставляя позади себя того, кто посмел причинить боль, сравнимую разве что только со смертью.