Глава 11

Когда жизнь подкидывает множество проблем, один единственный путь избавиться от них — это остановиться и посмотреть, как они сами растекутся своими собственными путями без твоей помощи. Придя в себя после новости, что Степан обрушил на меня в своем царстве, я вышел на свежий воздух. Казалось, нового для себя ничего не узнал, ведь клуб отца на этом был построен. «Бурлеск» — специфический клуб ночной жизни. В нем есть все, только прояви смелость и покажи свою слабость к чему-либо. Охотники со своим товаром мгновенно предоставят выбор различных услуг.

— Ну как ты? — Степан вышел вслед за мной. Друг сам не свой, и, полагаю, понимает, почему вдруг я лишился дара речи, вылетев из морга, как ужаленный. Теперь слова матери, что отец желает видеть меня — обоснованы. Владимир ждет от меня помощи, ведь так всегда поступал его младший сын, выбрав этот ужасный и несправедливый путь. Жизнь себе вывернул наизнанку ради того, чтобы семья осталась целостной и сохранной. Отец для мамы многое значит. Как врач, я вижу ее привязанность к нему, и она болезненна. Любовь порой бывает отравленной ядом безразличия. И, отдавая себя любимому, ты словно душу дьяволу вручаешь в руки, и он ею вертит как угодно, доставляя себе истинное удовольствие.

— Честно признаюсь, — оборачиваюсь к Власову, тон голоса практически лишен жизненных сил, и за меня говорит только тело. — Не знаю, что мне теперь делать, Степ. Я впервые иду в логово своего отца, но в качестве кого?

Степан согласно кивает, соглашаясь с моими суждениями.

— Если Владимир Сергеевич и в правду нуждается в помощи, то почему бы тебе не послать его к чертам, Лёнь? — вопрос риторический, ведь друг знает, что причина прежде всего в моей маме. Ради нее терплю скотское отношение к себе, лишенный отцовской любви по причине того, что непохож на него, в отличие от Марка.

— Послать? — рассмеялся. Степан удивленно посмотрел на меня, а потом и сам хохотнул.

— Да, глупость сказал, прости, — тут же извиняется, а я жму его плечо.

— Нормально всё, Степ. Просто не могу отказать матери в просьбе. И раз вызвал на разговор через неё, уверен, он воспользовался этим намеренно.

— Да, — кивает Власов, — потому что ей не откажешь.

— Но, знаешь, что меня смутило больше всего? — заинтриговал патологоанатома. Степан ждет продолжения с серьезным выражением лица, словно заинтересован в вопросе больше, чем я сам. — Почему со штаба мне ничего не прислали на его счёт. Ведь я должен вести дело, если проблема касается моей семьи.

— Тогда у тебя не остается выбора, ты должен навестить своего отца в клубе, — заключает друг, ставя точку в нашем разговоре.

Вечер обещает принести мне много чего интересного. Но одно смущает до невозможного, почему Марк вдруг вернулся со своей службы. В тот момент, когда штаб перевел меня обратно на родину. В мыслях закрадывается подозрение в фальсификации, что все было намеренно и спланировано — столкнуть лбами всю семью и натравить друг на друга. Но кому будет выгодно, если все-таки результат станет оправдан для них? В квартире, что получил от матери ключи, было уютно и подготовлено для меня. Холодильник забит едой, а бар горячительными напитками, среди всего разнообразия нашел коньяк пятнадцатилетней выдержки. Беря в руки бутылку, вспоминаю, что это подарок отца по случаю окончания школы. Тогда две бутылки были изготовлены по спецзаказу Островского-старшего для своих сыновей. Вручая каждому «особую» награду, он сопроводил свой подарок замысловатыми словами, суть которой только сейчас обретает понимание: «Этот напиток лишает рассудка, лишает жизни, если им злоупотреблять. А жизнь подобна ему — научитесь управлять ею, тогда каждый из вас станет хозяином и творцом своего пути». Марк обсмеял подарок, и в тот же вечер на выпускном напился вусмерть, и плевать он хотел на смысл и какой-то отцовский посыл. Я тоже не отставал от него, и фактически, не был примерным сыном для родителей. Чувство соперничества так затмевало голову, что потом было стыдно перед самим собой за поступки, которые глубоко ранили душу нашей матери. А смысл отцовского сказания пришел чуть позже, ровно в тот день, когда жизнь моя стала чередой бесконечных выборов. Поставив бутылку обратно, смотрел в упор перед собой, будто превратился в статую, околдованный стеклом и янтарной жидкостью, что хранит сосуд. Раздается звонок в дверь, вырывая меня из клешней состояния, в которое люди впадают, если нет больше мыслей в голове — пустота одолевает весь рассудок. Нехотя иду открывать, но должен знать кому вдруг понадобился. По пути сбрасываю с себя пальто и обувь. Вошел в помещение и даже не успел тут освоиться, а незваные гости прибили мгновенно.

— Диана? — уставился на девушку, ошарашенный ее появлением. Она вальяжно ступает через порог, будто уже живет здесь со мной не первый день. Даже поразился ее наглости, ведь ясно дал понять еще утром в родительском доме, что между нами ничего не было и не будет. — Я не приглашал тебя, — продолжаю стоять у дверей, всем видом показывая недовольство к ее вольности. Девушка обернулась ко мне, демонстративно положив руку на бедро.

— Что, Лёнь? Думал, так легко избавишься от меня? — ехидно улыбается, а глаза сверкают от внутренней злости. Знаю Диану, давно научился отличать ее настоящие эмоции от тех, которыми она не жалеет делиться с окружающими. Все именно так, как учили в штабе. Только часто девушка забывает об этом. Не со мной тягаться стоит, а с теми, кто не знает твоих слабых мест.

— Нет, — коротко отвечаю, скрестив руки на груди. — Уходи, — киваю на выход. Диана тут же снимает свои туфли и фыркает в ответ, а потом вовсе уходит в глубь помещения. Она слишком свободно себя чувствует здесь, стало быть, уже была в этой квартире. Хлопаю дверью, вымещая на ней всю свою злость, что хотел бы применить к Диане. Бездушная и беспринципная, желающая, наконец, добиться места в моем сердце. Прежде, девушка не была такой, а может я просто был ослеплен любовью к своей жене, как и сейчас. До тех пор, пока не найду ее, не успокоюсь. И мысль Власова, что вдруг моей пушинки уже нет — ранит сердце и разум, потому как оба отказываются верить в это.

— Смотрю, твоя мама времени даром не теряла, — насмехается девушка, заглядывая в холодильник. Затем достает несколько мисок и ставит в микроволновку на разогрев. Я продолжаю наблюдать за ней, прикидывая какими способами смогу внушить девчонке, что пора бы остановиться в своем упорстве.

— Зачем игнорируешь мои слова? — повышаю голос, привлекая к себе внимание. Девушка облокотилась о столешницу попой, скрестив руки на груди, хмыкнула. Недолго думая, подхожу к ней ближе, ощущая запах духов, так похожих на любимый аромат моей Оли — ваниль. Диана посчитала, будто сломила меня своим молчанием. Что ж, будем делать вид, что играем по ее правилам. В нежном прикосновении провожу пальцами по обнаженной груди, где блузка не прикрывает тело. Диана сладостно испускает стон удовольствия, затем откидывает голову назад, закрывая глаза. Получает дозу эндорфинов, сучка. Затем, резко дергаю за край блузки, отрывая первую пуговичку, и та летит на пол, оставляя след звонкой россыпи. Моя напарница, довольная начавшейся игрой, запускает руки мне под рубашку. Царапает коготками кожу, впиваясь в плоть. Быстрым рывком стягиваю с нее верхнюю одежду, и Диана остается в одном лишь бюстгалтере, что прикрывает грудь девушки, но явно показывает возбуждение.

— Так намного лучше, — сквозь стоны, мурлычет, продолжая издевательства над моей спиной. Зарываюсь глубоко в ее волосы, будто собираюсь поцеловать и она ждет, облизывая нижнюю губку. Мы смотрим друг другу в глаза, соревнуемся, кто первый осмелится опустить взгляд на губы и поддастся чарам плотского слияния. Диана первая не выдерживает томительной пытки и едва касается губами моих, я резко одергиваю голову девушку назад, удерживая в руке скрученные в кулак волосы. Сначала она засмеялась, принимая мой порыв, как вызов в интимности, но по мере того, как тянул от себя ее голову, Диана начала приходить в себя. В глазах тут же появился намек на страх и ненависть ко мне. Как быстро сменились ее похоть и вожделение на желание прикончить меня прям тут на месте. Хватается за мою руку, в попытке ослабить боль, которую причиняю коже головы.

— Что ты делаешь? — истерическим писком задала мне вопрос, продолжая сопротивляться напору.

— Играю, — грубо отвечаю. — Ведь так ты представляешь настоящую связь между нами, сука, — рычу, не сдерживаясь в эпитетах. Диана настырно упирается одной рукой мне в грудь, затем собирает ткань моей рубашки в хватку и притягивает к себе, впиваясь поцелуем. Хм, умно и коварно, пойти тем же путем, что я предпринял. Но только ее ждет проигрыш, потому как я стою, будто мертвый и не отвечаю. Со стороны покажется очень неестественно, только мне все равно. Диана должна, наконец, уяснить, мы никогда не будем вместе. Она отстраняется, злая и униженная.

— Вот как ты решил, — искоса смотрит на меня, вытирая губы. Засмеялась, а потом резко вскинула голову вверх, пренебрежительно фыркает и отворачивается от меня, вынимая из микроволновки еду.

— Тебе здесь не рады, проваливай к чертям, — говорю четко и громко, чтобы до этой ненормальной долетел смысл. — Думаешь, если у нас был секс, всё — мы теперь пара? Что за бред ты нарисовала в своей голове? — с возмущением задаю вопрос, конечно, не ожидая от нее ответа. На удивление, Диана спокойно проходит мимо меня и присаживается за стол, принимаясь уплетать ужин.

— Лёнь, заткнись со своими нравоучениями. Еще вчера ты был во мне, трахал так, что кровать долбилась о стенку, а теперь вдруг превратился в монаха, давшего обед безбрачия, — не глядя на меня, тараторит свою точку зрения. С чем-то могу согласиться, но только не с последним. Преодолев пару метров, оказываюсь напротив Дианы, которая искоса поглядывает на меня, готовясь к вспышке агрессии с моей стороны. — Я не собираюсь выяснять с тобой отношения, — еле слышно доносятся ее слова. Но мне есть что сказать, потому молчать не стану.

— Только прокрути пленку чуть в прошлое и скажи, как именно я оказался в твоих объятиях, — напоминаю девушке о ее коварном плане: воспользовалась моим пьяным состояние, залезая в койку. — Или ты настолько уверена в себе, что бессовестно пытаешься всеми возможными способами стать моей Олей! — ударяю по самолюбию девушке, и та, краснея от злости, отбрасывает в сторону вилку, вскакивая со стула. Наставляет на меня дрожащий указательный палец, возмущенная моим сравнением.

— Не смей ставить меня напротив твоей Оли, — с пренебрежением выплевывает имя моей жены. — Её нет! — закричала, практически срывая голос, а я продолжаю наблюдать за ней, хотя внутри все клокочет и жаждет хорошенько встряхнуть напарницу, приводя в чувства. — Я есть, Лёнь, — теперь едва слышно проговаривает, словно лишилась жизненной силы. Ударяет себе в грудь напротив сердца, демонстрируя преданность и боль души. — Её просто нет, и ты должен смириться, дорогой, — в притворном жесте протягивает руку, будто рассчитывает, что я отвечу взаимностью. На глазах у Дианы наворачиваются слезы, и я понимаю, что сейчас они настоящие, но по этой ли причине девушка так сильно разгромила свою душу, показывая свою слабость. Я оставляю ее в подвешенном состоянии и никак не отвечаю на выходку. Открывая входную дверь, даже не пытаюсь выяснить, когда она была здесь в последний раз — мне совершенно не интересно. Что-то подсказывает мне, скоро буду во всем прояснен без объяснения посторонних и причастных в череде испытаний. Демонстративно стою в ожидании, и Диана поднимает с пола свою блузку, уныло улыбается, поднимая проясненные глаза, словно слезы, наконец, смыли пелену.

— Духи, — вдруг произносит, утыкаясь в свою вещь носом. Со свистом глубоко вдыхает, а затем вновь надевает маску безразличной суки. — Они сводили тебя с ума, но, что не так сейчас? — в воздухе виснет ее вопрос, который теперь игнорирую, не желая тратить время на пустую болтовню. Я устал. Устал так, что буквально ног не чувствую. Тело истощено морально, как и разум, в котором по бесконечности крутятся воспоминания о моей пушинке.

— Отвечай! — вновь кричит на меня, содрогаясь всем телом от злости.

— Потому что ты никогда не станешь ею, — обезоруживаю мигом, круша мосты Дианы основательно. Ее терпение лопается, как и мое, только вида не подаю, в отличие от девушки. Подлетает ко мне и начинает колотить кулаками по груди, параллельно заливаясь слезами.

— Ненавижу тебя, твою семью и все, что касается вашего имени! — сокрушается, затем эхом раздается хлопок пощечины. Диана оставила след на мне, вымещая свою боль. В квартире повисла тишина. Только наши дыхания со свистом слышны, раздражая обоих. — Я хотела только одного, — вдруг обронила Диана, стыдливо прикрывая свою грудь. Сжимаю губы в тонкую полоску, выражая некое сочувствие с пониманием.

— Мы все хотим только одного — быть счастливыми, — добавляю, раскрывая шире дверь, демонстрируя свое нетерпение. Девушка кивает, будто соглашается с моим мнением.

— Нет, ты меня не понимаешь, — останавливается напротив меня и в упор смотрит в глаза, выискивая в них кого-то другого. — Только одного, — практически губами проговаривает, едва добавляя в слова жизни. Нахмурившись, пытаюсь уловить суть сказанного, но что-то мешает, и я не могу понять Диану. Наконец, девушка покидает квартиру, оставляя после себя аромат ванили, и теперь этот запах лишает мой рассудок нормального покоя. От злости, что скопилась внутри, ударяю по стенке, раздирая костяшки пальцев до крови.

— А-а-а! — завыл, падая на пол. Схватившись за голову, сам себе причиняю боль, оттягивая волосы. Диана ворвалась в мою жизнь внезапно, но уходить не желает, намеренно использует все, что может напомнить о моей Оле, словно так добивает во мне последние крупицы надежды. Глубоко дышу, усмиряя растущую в сердце пустоту от отчаяния. Я на грани. Знаю, еще немного и обратного пути не будет. Метаюсь из угла в угол, как подопытная мышь, ожидающая своей очереди. Все заявки в штаб, которые отправлял последние полгода — отклонены, ссылаются на срок давности дела и его безрезультатность. Черт возьми! Что я должен сделать еще, чтобы сдвинуть с места всю бюрократию, ведь сам — один, я просто песчинка в огромном болоте беззакония. Мысль обратиться к своему отцу все еще зреет глубоко в сознании, но, раз сам просит о помощи, то, скорее всего, у него что-либо просить бесполезно.

Меня терзают смутные сомнения: как быть и выкручиваться из ямы, в которую угодил, и теперь задыхаюсь. Казалось, невозможно встать и снова упасть. Но, вот он я, сижу на полу и от отчаяния рву на голове волосы, причиняя боль до слёз. Перед глазами картинки, одна за другой, перещелкиваются кадрами, показывая счастливую улыбку моей Оли — моей любимой пушинки. Где она? И, как долго все будет тянуться, словно срок получил и теперь сижу в тюрьме без права на амнистию. Дышу глубоко, стараясь задержать воздух в легких, чтобы успокоить сердцебиение. В последнее время перестал ощущать что-либо совсем. Нет никаких эмоций и чувств к кому-либо, но стоит вспомнить о любимой — мой мотор приходит в действие, качая кровь на высоких оборотах, словно я дорогая спортивная машина стою на старте. За день до исчезновения жены, хотел приготовить романтический ужин — только вдвоем, отметить ее фееричный уход и начать строить настоящую семью, в которой бы бегало счастье — наш малыш. Наш смысл. Результат любви, что с первого взгляда поселилась в сердцах двоих. Но этого нет, и не будет. От безумия ударяю кулаками по полу. Больно, значит живой и это не проделки сознания. Провожу ладонями по лицу, смахивая усталость и грусть, будто одним движением могу избавиться от нее, да только впустую. Оглядываюсь, в квартире тишина — мертвая и слишком гнетущая. Встаю, приняв решение немного отвлечься на проект, который вручил штаб. Расследовать среди двенадцати претендентов истинного преступника. Еще на работе просматривал все фотографии и карточки с биографиями, но многое не состыковалось с моими мыслями и предположениями. Беру сумку, где все мои документы и рабочие принадлежности, затем устало плетусь в спальню. Плевать хотел на чувство голода, на потребность сна. Каждый раз, когда засыпаю, я только брежу своей любовью к жене. Безумно скучаю. Часто задумываюсь, а вдруг мы встретимся, словно случайно прохожие, какова будет реакция нас двоих. Узнаем ли мы друг друга из тысячи лиц, ведь времени прошло не мало. Полтора года — серьезный промежуток, который у нас украли. Отобрали кусочек жизни, в котором мы могли быть счастливы на зло всем врагам и недоброжелателям. Войдя в спальню, бросаю сумку на кровать и вынимаю из нее папку. Довольно-таки увесистую и содержательную. Папка с грохотом приземляется на рабочий стол, и я сажусь на свое новое место. Раскладываю фотографии и под них карточку-анкету на каждого пациента: первая — показания, взятые по горячим следам, и вторая — это уже спустя некоторое время. Удивительно, как быстро многие сориентировались, и, будто ролями поменялись, изображая ненормальных. Каждая фотокарточка хранит в себе связь души человека с плотью, и беря одну из них, внимательно всматриваюсь сначала в глаза, потом лицо в целом, а затем и в позу. Наше тело способно рассказать очень многое. Как говорит Степан, изучая внутренности, он может сказать о человеке любую подноготную, кроме души. Душа так просто не поддастся изучению под скальпелем в руках патологоанатома. Я же, напротив, могу приблизительно оценить состояние пациента, а, если пообщаться вживую, то грамм каждой полученной информации имеет более ценную картину всего состояния больного. Увидеть страдания, сомнения, «прочитать» мысли и его намерения. Боже, как я устал от всего этого. Кладу на место карточку, на которой изображен парень — совсем молодой и с безупречным прошлым за плечами. Что-то терзает меня, когда гляжу в его на первый взгляд уверенные глаза, но, присмотревшись, замечаю в них крупицы страха. Молодой человек чего-то боится, в отличие от остальных. Заинтересовавшись этим фактом, я просматриваю анкету, выявляя ряд несоответствий: во-первых, его почерк при первом опросе. Слишком спокойный, уверенный и легкий. Никаких острых углов и размашистых линий. Затем сравниваю с последним тестом, и меня смущает его стиль, словно два разных человека писали один и тот же текст, но очень старались подделать первый вариант. Делаю пометки в блокноте, при их прибытии, с ним поговорю в первую очередь, а затем с каждым в отдельности и, естественно, вместе. Знаю, Власов-старший вряд-ли разрешит мне провести своего рода тренинг, но в данном случае он необходим. И я с полной уверенностью отдаю отчет себе в уме, что могу только усугубить, но, кажется, зацепка у меня перед носом. Осталось только проверить ее и потом запросить полноценные отчеты из штаба. Вся информация поверхностная, будто собранная впопыхах, чтобы затмить мне глаза. Но я тут же отметаю эту мысль, словно штаб играет мной. Будет жестоко и смешно, если руководство таким образом вырвало меня из Америки. А цель? Тогда, какова их цель, если я верно мыслю. Каждый пациент на фотографиях не выглядит жертвой или насильником. Или я совсем уже ослеп. Пора заканчивать, в любом случае без контакта толку мало. Это, будто гадание на картах таро, надеяться на удачу или ее провал. Разминаю плечи, которые затекли от долгого сидения на одном месте. Закрыв глаза, откидываюсь на спинку стула, думая только об одной единственной: сейчас моя Оля кружится на пляже, омываемом морем. Это наш маленький медовый месяц — неделя, но безумная и наполненная нашей любовью, от страсти которой у обоих сносило головы. Каждое утро начиналось с любви, и каждый вечер ею заканчивалось. Страсть, что возрождалась в нас после горячего пламени, вновь и вновь наполняла сознания до границ безумия. И мы были счастливы. Мы действительно обрели в ту короткую неделю настоящую связь пары, словно на интуитивном уровне наши тела и души решили за нас, что только вместе мы сможем узреть истинное значение брака и любви с первых секунд. Сильно сдавливаю переносицу, избавляясь от воспоминаний, но не потому, что они мне причиняют боль, а от того, что не в силах разделить эту значимую для нас страницу в жизни с Олей. Из размышлений вырывает звонок мобильного, и передернувшись от резкого звука, я на пару секунд завис, определяя, откуда льется музыка входящего звонка, чтобы понять местонахождение телефона. Мобильник был в кармане пальто. С каждым шагом к прихожей, мелодия нарастала. Наверное, вновь Диана со своими суждениями и речами. К черту, пошлю ее уже в натуральном виде. Достала до белого каления. Как-будто я не разглядел в ней искры злости ко мне, и все, что она делает рядом со мной это сплошная фальшь и игра на чувствах. Меня до сих пор потрясывает от духов, которые она использует, намеренно задевая за больные струны моей души. Кому как ни ей знать, что этот аромат для меня значим. И я до сих пор храню вещи жены, в которых он все еще есть. Обезумел ли? И пусть, если это выглядит подобным образом. Вынимаю телефон, но на экране мелькает фотография моем мамы. На душе сразу стало легче, и я улыбнулся, отвечая на звонок.

— Да, мам, — даже голос предательски выдает мою усталость.

— Привет, дорогой, — нежность и теплота, которую наша с Марком мама готова дарить без остатка. — Ты не забыл, что я сегодня просила тебя съездить к отцу? — с волнением задает вопрос, на секунду представив, будто я категорически сейчас скажу нет.

— Помню, скоро выеду, — почему мне так не хочется ехать в клуб, где я проводил юные годы, особенно последний курс университета, только в качестве подсадного. Хотя, лишний раз развеяться на знакомой территории могло бы и не помешать. Я будто вижу воочию, как мама согласно кивает.

— Хорошо, — тихо отвечает, удовлетворившись моим ответом. — Лёнь? — зовет меня, — ты Максиму письмо собираешься отдавать? — я нахмурился, не желая вспоминать еще одну трагедию в нашей жизни. Максим Бесов мне будто брат родной и его потерю мы переживали все вместе, только, увы, рядом тогда я не оказался и не мог подставить плечо другу, который нуждался во мне. В тот момент я был сам не свой и не мог никак прийти в себя, ведь за несколько месяцев до случившегося с Максимом, моя жена исчезла. Никому не сказал, даже близким друзьям, надеясь, что это не затянется до стольких пор. Я знаю, кем была его жена и чем занималась. Незадолго до отъезда из страны, она приходила ко мне и вручила письмо, прося об единственной услуге, отдать его, когда пойму, что Максим будет готов узнать правду. Твою мать! Я тогда так орал на Женю, хотел встряхнуть и вправить мозги на место. Просил и умолял рассказать Бесову, что им угрожает опасность. Только не имел я права сам заявляться на порог их дома и все выложить другу, предавая женщину и ее просьбу, не разглашать до последнего ее тайну. Да и не поверил бы мужчина моим словам. А теперь, я стану тем, кто еще раз разобьет его сердце. И превратит в призрака. В тень. Как я Максима понимаю. Его состояние и отчаяние найти того, кто отобрал его семью и жизнь — лишил смысла и выбил дух.

— Оно у тебя, — в горле сухо, но мне удается произнести слова четко.

— Да, — говорит мама, ощущая напряженную обстановку. — В моем офисе. Я храню его в сейфе.

— Я уже созванивался с ним, но пока не знаю, когда встречусь. Пусть полежит еще немного, мне нужно понять, в каком он сейчас состоянии. Не хочу усугубить положение дел.

— Правильно, сынок, — подтверждает, — Максиму до сих пор сложно принять факт, но он примет его, как только отпустит эту боль и позволит сердцу полюбить вновь.

— Мама, — я вздыхаю, усаживаясь на тумбочку, где хранится обувь. Как будто так легко забыть тех, кого любил до одури и видел идеал. — Наш бес однолюб. Когда такая возможность представится, не смейся надо мной, прошу тебя. Женя для него навсегда та — единственная. Понимаешь? — намеренно напоминаю в контексте о себе.

— Понимаю, — голос мамы дрогнул. — Надеюсь, скоро и ты вздохнешь полной грудью, дорогой. Кто знает, когда мы вдруг обретем долгожданную свободу.

— Кажется, что уже никогда, — с сомнением усмехаюсь, понимая, что все это было сказано для успокоения.

— Кто знает, сынок, — мягко отвечает мама, затем прочищает горло, возвращаясь к основной мысли: — Поезжай к отцу, выясни, что с ним происходит. В последнее время Владимир совсем съехал с катушек и помешался на собственном клубе. Сколько просила оставить всё и уехать, — надрывается и всхлипывает. Мама действительно переживает за отца, ведь так и не получила того женского счастья в виде мужской любви. — Просила, в надежде сохранить хотя бы то, что было в нем по отношению ко мне. А теперь… — И тут мама срывается, заплакав прямо в трубку.

— Мама! — сокрушаюсь, ведь помочь ничем не смогу, я на другом конце города. Почему так всегда? Когда нужна настоящая поддержка мы висим на телефоне, не в силах предоставить ее в полной мере. Наверное, ответ лежит на поверхности: человек страшится своей слабости, считая, что его в этом только упрекнут и скажут, что сильные должны стоять до последнего, как слабый духом.

— Прости, сынок, — слышу, как мама утирает нос платком, это был ее взрыв — последняя капля, и снова в ней виноват отец. Слезы мамы все принадлежат только ему, ведь из-за него она навсегда осталась в тени. В юности часто видел, как отец развлекался в клубе с танцовщицами, и я безумно презирал его, высказывая недовольства. Но потом вдруг все стихло, когда мама поставила ультиматум ему, что уйдет и расставит точки во всех смыслах. Тогда удивился не на шутку, почему вдруг мужчина так резко ограничил себя. Что между ними произошло, для нас с Марком осталось за закрытыми дверями.

— Прошу, перестань, — взмолился, а затем соскочил и начал собираться. — Я приеду домой, давай поговорим. Знаю, многого не скажешь, но может легче станет, — предлагаю маме свою помощь и поддержку.

— Нет, что ты, — тут же спохватилась она, подбадривая саму себя. — Я в порядке, правда. Просто, я так рада, что ты вернулся, до сих вор в голове не укладывается, — хохотнула, и ее смех отдался мне болью в груди. Чувствую себя последней скотиной, что пытался оборвать все концы, забываясь среди толпы и бесконечной работы. Но все мы эгоисты, если чувствуем душевную боль, не считаясь с родными и их переживаниями.

— Ладно, — соглашаюсь с ней. — Я собрался. Буду через час в клубе. Не предупреждай его, я еще не готов к тому, что увижу при въезде, — рассмеялся, понимая двусмысленность слов. Мама бодро хохотнула, как будто знала всю подноготную на заведение отца и то, чем ему приходится заниматься. Но выбор был у каждого, а значит, мой отец его совершил сам.

— Договорились, — с улыбкой отвечает, довольная результатом. — Кстати, Диана сегодня забрала вещи из нашего дома, — издалека начинает мама, выводя на разговор. Все, хватит. Пора расставить все по местам, и чтобы больше не было ко мне этих вопросов с намеками.

— Мама, между мной и Дианой нет отношений. Никаких, — последнее слово произношу, чуть ли не по слогам, донося всю суть мыслей. — Она не понимает, что я не хочу быть для нее значимым. Сердцу не прикажешь, но она упорно и настойчиво окучивает меня, — стараюсь перевести в шутку, но Зою Степановну не проведешь.

— Значит, был повод, — резко замечает.

— Да, был. Бар и выпивка, — коротко отвечаю. И мама охает, понимая весь смысл двух слов.

— Ну, девушка совсем беспринципная, я удивлена, как она вообще оказалась в психиатрии, — возмутилась, шурша бумагами на заднем плане. — Ее перераспределили к Власову? — задает вопрос как бы между прочим, но меня удивляет информированность матери.

— Откуда узнала?

— Да она сама сегодня все утро судачила, дорогой, — вновь возмущается, и начинает полный пересказ поведения моей напарницы. Нового ничего не узнал, но, хотя бы теперь понял, как моей маме стало известно о переезде Дианы вслед за мной. — Ладно, — заканчивает, — езжай, и будь осторожней, дорогой. Диану держи на чеку, — советует, глубоко выдыхая. — Не нравится мне она, Лёня. Слишком напористые девушки порой после себя оставляют бардак.

— Да, знаю, — соглашаюсь с матерью, затем беру пальто и ключи от машины. — Я наберу тебе чуть позже.

— Хорошо, — и мама отключается.

Что ж, Зоя Степановна знает толк в женских премудростях, и наверняка, раскусила Диану, что та скорее покинула мой родительский дом, чтобы не слушать поучительства.

Выехав на трассу, немного расслабился, а потом включил проигрыватель, ставя мелодию классического исполнения. И, как нарочно, следующим треком стала музыка Чайковского «Лебединое озеро». Я помню каждый момент исполнения танца своей Оли, как жена вживалась в эту роль, отдавая всю свою душу. Порой казалось, что еще чуть-чуть и она действительно превратится в эту лебедь, и весь зал узрит её могущество белых крыльев. На миг прикрываю глаза, будто вживую вижу ее лицо перед собой. Но это настолько мимолетно, что я не успеваю рассмотреть каждую частичку вспыхнувших чувств и оттого мое сердце вновь набирает обороты. Чувствую себя обманутым и покинутым, словно все, что со мной было прежде рядом с Олей — это выдумка моего сознания. И я, как мотылек, все время лечу к свету, только луч удаляется от меня, заманивая сиянием. Верю до последнего, что мы встретимся. Возможно, многое придется понять и где-то простить. Свою ошибку давно проанализировал, и теперь готов с чистой совестью начать сначала.