Глава 10

Противоядие от кошмаров

В который раз она взяла меня за руку и повела с собой…

Сколько я ни силилась запомнить бабушкино лицо, просыпаясь, не могла себе ни разу обрисовать его. Разве что в самый первый раз она была похожа на сорокалетнюю худощавую женщину с пожелтевшей карточки из семейного скудного архива. В следующие свои ночные визиты она была то дамой в пышном платье девятнадцатого века, то в утончённом кельтском платьице эпохи короля Артура, то, нимало не стесняясь, изображала файномерис[1] в дорийском хитоне. Во сне, конечно, меня эти переодевания не смущали, я любовалась родственницей и доверчиво вкладывала свои пальцы в воздушную тонкую и невероятно красивую бабушкину руку.

Она ни разу не заговорила со мной. Думаю, потому что в моём правильном сознании покойники не могли издавать звуки. Но она показывала рукой, и чужие мысли сами собой рождались в моей голове.

Сегодня она повела по много раз хоженому маршруту, и я, пока не проснулась, заново испытывала удивление, тревогу за неизвестность и другие эмоции, в зависимости от смены декораций.

Сначала это была местность со светлыми современными многоэтажными домами, люди здесь казались счастливыми и свободными от тяжёлых обязательств. Затем дольче виту сменял город, в котором жители постоянно, без отдыха, перемещались, строя свои дома, прокладывая дороги. Следующая «станция» была последней для бабушки. Здесь мне становилось так невыносимо больно и страшно, что я плакала, чему по моём пробуждении стянутая от соли кожа под глазами была доказательством. Больные и умирающие дети и взрослые стояли вдоль невидимого коридора, по которому мы шли. Они тоскливо смотрели на бабушку, как будто завидуя ей, умиротворённой и нарядной. Я знала, что, будь достаточно силы у этих существ, они бы цеплялись за бабушкину одежду и молили бы, молили… О милости, о внимании, об исцеляющем прикосновении.

Но постепенно на нас прекращали обращать внимание, и мы оказывались где-то в глубине этого ада, на улице, ведущей к внушающему мне ужас дому. Я никогда не входила внутрь, бабушка останавливалась у двери, бралась за ручку одной рукой, а второй, полуобернувшись, показывала мне куда-то вдаль, куда я должна была идти в одиночестве.

Я послушно уходила, и теперь подчинялась только неведомой силе, увлекавшей меня в новый виток преисподней. Доходила до обрыва, где невидимый лифт без стенок и потолка с уханьем опускал меня до другого обрыва.

На этом моменте, в детстве, я просыпалась, вскрикивая и дрожа. Приснившийся мне трижды сон напомнил о себе спустя двадцать лет и теперь терзал почти каждую ночь. Если быть точнее, он вернулся ко мне — уже с продолжением — в то утро, когда я нашла проклятый бриллиант.

Теперь мне предстояло пройти через кисель нового ужаса. Идти было тяжело, и тоска, страх, безысходность отрывали от моей души по частице за каждый шаг. Вокруг меня будто проматывали на бешеной скорости плёнку фильма с совершенно безумным сюжетом, иногда останавливаясь на секунду, чтобы показать мне эпизод. Я никак не могла их прежде собрать воедино, но теперь, на третий раз за эту неделю что-то начало доходить до меня. Кажется, это была история перехода Флорентийца из рук в руки. Если верить моим кошмарам, отправной точкой была Индия, ибо в финале я видела только индуса, передававшего жёлтый алмаз женщине в сари. Рядом танцовщицы прихлопывали в ладоши и звенели браслетами на ногах, припевая: «Ой, мама вшивая! Ой, мама вшивая!» То ли песня обращалась к какой-то матери и рассказывала о педикулёзе у её ребенка, то ли сама родительница никак не могла избавиться от этого заболевания… Это уже после пробуждения мне становилось немного смешно, но во сне, вероятно, эта песенка имела особое сакральное значение, потому что у меня начинало в ритм позвякиванию прыгать сердце, а ноги отнимались, будто я собиралась пасть ниц. И всё, никаких указаний. Мне из ночи в ночь показывали практически немое кино, не настаивая ни на каком действии, возможно, желая, чтобы я сама пришла к каким-то выводам.

На индусе с алмазом пытки прекращались, и потом меня отпускало, давая шанс оклематься перед пробуждением. Но я, однако ж, отлично помнила и «ой, мама вшивая» и весь путь до этой сомнологической попсы.

Проснувшись сегодня, я решила, что стою вознаграждения за всю случившуюся со мной бредятину. Тем более что под подушкой не нашлось ничего — день, кажется, намечался отличный. Тем более, что про меня забыли: на мобильнике за прошедшие 12 часов был всего один звонок, от мамы. Борюсик, конечно же, поверил, что я всё-таки уехала и активно готовлюсь к Новому году.

Понежившись пять минут под одеялом, я первым делом набрала номер мамы. Слабым голосом объяснила, что заболела, простыла накануне, и теперь лежу, потею, после горячего чая с малиной. Мама поверила. «Всё будет нормально, ладно, я спать хочу», — попрощалась я и вновь отключила телефон.

Увидела тест на прикроватной тумбе и вспомнила! Поставила греться воду на чай и ушла в туалет, проверять свои догадки. Тест выдал одну полоску, и я задумалась. Первая мысль была: тест просрочен. Вторая, — что при внематочной, возможно, так и должно быть. Налила себе чаю, намереваясь дать отдохнуть своим сосудам от кофе, и, с бокалом в руках, забралась под одеяло, раздумывая о том, как лучше спланировать свой день и прислушиваясь к своему организму.

Мне было хорошо. Нет, не так. Мне было просто отлично! В теле — никакой тяжести, голова ясная, руки требуют работы. Я соскочила, ещё не веря своему счастью, и принялась быстро одеваться. Нужно было сделать тонну дел.

Первым делом заправила чистое постельное, проверив каждый уголок кровати в поисках подброшенной улики. И с той же целью принялась за наведение порядка в квартире. Перебрала одежду в шкафу, заглянула во все углы, пропылесосила, отдраила там, куда всегда было лень заглядывать. Никаких бриллиантов в моей квартире не было, если только их не замаскировали под какое-нибудь пятно на потолке.

В процессе чуть не забыла, — поискала в справочнике телефон ближайшего медицинского центра, записалась на приём, на завтра. Вклиниваться в очередь, между записанными, мне не хотелось, ибо я серьёзно собиралась заняться своим здоровьем и пройти любую проверку, включая собак и металлоискатель. Пусть найдут причину той заразы, что творится со мной.

Когда квартира засияла идеальной чистотой, я прилегла отдохнуть на диван и проверила пропущенные звонки. Только один, Борюсика, и смска от этого нетерпеливого собеседника: «Позвони мне, как приедешь. Завезу твою премию» — и смайл, изображающий мешок денег. Новость меня порадовала, но я не стала торопиться. Внезапная мысль пришла мне в голову, и я не стала откладывать на потом — позвонила знакомому слесарю и попросила сменить замок, так как я «потеряла ключ». Хозяйке я сообщу позже, а пока должна быть уверена, что моя квартира — моя крепость, а не проходной двор для желающих упечь меня в сумасшедший дом.

На моё удивление и радость, слесарь появился через час, сделал свою работу под моим бдительным надсмотром. А когда игриво попросил водички, то получил в ответ сухое: «Дома попьёте». Я хотела довести укрепление цитадели до конца. Отлучиться даже на полминуты, чтобы потом подозревать малознакомого человека в подбрасывании улик?

Работяга немного натоптал мне на пороге, и я, со скрежетом зубовным, снова взялась за тряпку. Лёгкий супчик, полезный для беременных и прочих лиц с сомнительным состоянием, должен был вот-вот дойти до требуемой кондиции, а пока можно было поставить жирную точку в борьбе с антисанитарией.

Я выдраила порог и, уличив себя в припадке Золушки, подмела лестничную площадку рядом и собралась навести блеск ещё и за дверью, несмотря на то, что исправно каждый месяц платила девушке со второго этажа. Ничего, мы не гордые. Мы делаем то, что нам приятно.

Моя проницательная пятая точка почувствовала чужой взгляд, и я обернулась: на пороге противоположной квартиры стояла согнувшись Марина, женщина лет пятидесяти-пяти. Мы периодически обменивались солью, сахаром и спичками. Кстати, я как-то оставляла ей ключи от квартиры, когда в прошлый раз уезжала к маме. «Кстати!»

— Здравствуйте, тёть Марин! Что с вами? — а в голове моей уже засвербела параноидальность.

— Ох-х-х-х, Сашенька, деточка… Мне так плохо! И ношпа кончилась, как назло. У тебя, случайно, нет? А сын из командировки не вернулся…

— Сейчас посмотрю, минутку.

Я отложила тряпку, закрыла за собой дверь на ключ, покопалась в аптечке, нашла. Марина стояла там же, в согнутом положении и прислонившись лбом к дверному косяку. Ничто не выражало интерес в адрес моей деятельности.

— Спасибо, — простонала соседка, в её глазах блестели слёзы, а на лице застыла искренняя гримаса боли. И мне стало стыдно за свою подозрительность.

— Давайте, вызову вам скорую?

— Да какая скорая! — слабо махнула рукой женщина и тут же схватилась за поясницу. — Уже приезжали, вчера. Толку от них… Сделали укол, на полдня помогло, а дальше хоть подыхай… Говорят, в больницу надо ложиться, под капельницу…

Дрожавшая слеза упала вниз. Соседка с трудом повернулась, чтобы вернуться в квартиру, и тут мне померещились два розовых пульсирующих пятна на спине, в области почек.

— А что у вас болит, тёть Марин? — громко спросила я в закрывающуюся перед моим носом дверь.

— Почки-и, — простонала соседка, и её дверной замок дважды щелкнул, проворачиваясь.

Так, мне пора отдохнуть. Я домыла квадрат плитки перед дверью, раздумав усердствовать. Вернулась в квартиру и призадумалась. Должно быть, мне просто показалось. Мало ли — может, это были блики света из окна на лестничной площадке, может, мои глаза от физической нагрузки «пошутили»…

Я подошла к окну и, зажмуривая поочередно то левый, то правый глаз, проверила остроту зрения. Все было нормально.

Успокоившись, я приняла душ, пока остывал мой супчик, пообедала и набрала номер Бориса. Он, естественно, немного обиделся, что я обманула его с отъездом, и посмеялся над моей паранойей: я сразу ему сказала, что буду счастлива видеть его с пухлым конвертом в руках, но не пущу даже на порог квартиры, потому что убралась до блеска и вообще у меня карантин, минимум на неделю, пока не удостоверюсь, что мне ничто не угрожает.

Обещание сдержала — с Борюсиком встретилась перед дверью, забрала конверт и увернулась от поцелуя, показывая глазами на противоположную дверь:

— Ты же помнишь, никаких обнимашек вне квартиры.

— Злюка, ты специально меня не пускаешь!

— Успокойся, у тебя всё ещё впереди.

— Ладно, я тогда поехал, а ты спи одна в холодной постели, — уже вызвав лифт, Боря добавил, — сумме премии не удивляйся. Я так расхвалил тебя перед руководством, что оно решило поощрить тебя чуть больше, чем собиралось. Шеф сказал, его не волнует, что брюлик постоянно пропадает, главное — его нашла ты, и это свидетельство высокой квалификации тебя, как работника, и меня, как увидевшего такой талант.

— Спасибо! Нашим передавай привет и с новым годом от меня. Проставлюсь в новом году, — как хорошо, что теперь Боря тоже был вне подозрений. Если бы он настаивал на проникновении в квартиру, я бы пометила его в своём списке особой галочкой.

Уже зайдя в лифт, любовник вдруг выругался и явился перед мои успокоенные очи:

— Тьфу, ты! Чуть не забыл! Сегодня столкнулся с Катей… Ну, которая в кафешке нашей работает…

— Я поняла, о ком ты. Что случилось?

— Мы поговорили немного о тебе. Она ждала тебя сегодня на смену. Говорит, что в прошлый раз, после какого-то пари, один пассажир тебе просил передать визитку.

Боря достал из портмоне бумажный прямоугольник и протянул:

— Вот, теперь, кажется, всё сказал. Кстати, что это за мужик такой?

— Без понятия, разберемся. Пока! — я приоткрывала дверь, собираясь укрыться в своей крепости, пока Борюсик не разочаровал меня.

— До чего ж ты странная! — покачал головой любовник на прощание и зашёл в лифт.

В конверте лежало четыре штуки пятитысячных купюр. Славная выдалась охота! Акела не промахнулся!

___________________

[1] Файномерис — дословно «раскрывающая бёдра», так называли в Древней Греции женщин, носящих соблазнительную одежду с разрезом до бедра.