Глава 14. Родная кровь

Экономка вздрогнула, уставилась на меня широко распахнутыми глазами и замотала головой:

— Это не я! Вы что, Ева Станиславовна?!

— А кто? Не Данила, это точно! — я ткнула пальцем в завещание. — Убил отца и все наследство великодушно оставил братику, о котором даже понятия не имел?

— Я не знаю, почему, но это он убил! А его отец завещал все Тиме! — упрямо ответила Тома. — Алексей Павлович всегда считал своих детей бездельниками, а Тима очень способный мальчик и у него большие планы на жизнь!

— И поэтому вы подделали завещание, а потом уничтожили все остальные черновики. И отослали свое по почте. Подпись Алексея Павловича тоже подделали? Думаю, за то время, что вы здесь работаете, научились подписываться за него.

— Какие глупости вы говорите, Ева Станиславовна, — попыталась праведно возмутиться Тома, но не удержалась и стрельнула взглядом в следователя. Испугалась. Надо ее дожимать, потому что Пыжик сидит изучает экспертизы ДНК и в ус не дует!

— Думаете, я не смогу доказать это? Да все просто! Достаточно сделать графологический анализ почерка. Арсений Венедиктович, можно организовать это в полиции?

— Конечно, без проблем, — рассеянно откликнулся Пыжик, уткнувшись в бумагу. — Сделаем изъятие рукописных документов…

Ах ты гад! Я за него проворачиваю раскрытие дела, а он цедит тут как неродной через губу! Я разозлилась и бросила Томе в лицо:

— Чистосердечное признание облегчает вину! И Дашу вы отравили, но не могу понять за что! Она бы вам не помешала при таком завещании…

— Дашку я не трогала! — быстро отказалась Тома, и я подхватила:

— А Алексея Павловича, значит, трогали!

— Я этого не говорила, — пробормотала она, но неубедительно. Видимо, я попала в точку с графологической экспертизой…

Пыжик вдруг хлопнул ладонью по столу, напугав даже невозмутимого нотариуса, и рявкнул:

— Сознавайтесь, гражданка Семипольская! Вы убили Беркутова ножом в спину?

Тома вздрогнула, и на лице ее появилось выражение обреченности. Она повернулась к нотариусу и спросила:

— Мой сын сможет наследовать за отцом, если я признаюсь?

Тот пожал плечами, ответил:

— Убийца не может наследовать за убитым. Если ваш сын не причастен к преступлению, то не вижу препятствий. Разве что экспертиза подтвердит подделку завещания… Тогда в силу вступит предыдущее завещание господина Беркутова.

Складки на лбу Томы разгладились, она выдохнула:

— Хорошо. По предыдущему завещанию Тима получит гораздо меньше, но все равно…

Экономка повернулась к следователю и вытянула руки вперед:

— Надевайте наручники. Я убила Алексея.

Я закрыла глаза, садясь на диван. Господи, спасибо! Теперь Данилу выпустят! Теперь все будет хорошо! Спасибо, спасибо…

В тишине раздался изумленный голос Эли:

— Ну нифига себе! Не семейка, а Санта-Барбара какая-то…

Я вяло откликнулась, глядя, как Пыжик уводит Тому:

— Откуда тебе знать про Санта-Барбару, если ты родилась намного позже, чем ее показывали по телевизору?

— Мама так говорила, — пожала плечами Эля и подозрительно глянула на меня: — А сама-то! Ты всего на три года меня старше!

Я фыркнула от смеха:

— Мама так говорила!

Внутри будто развернулась пружина, которая сжалась два месяца назад и не давала мне спокойно жить. Теперь я почувствовала странную свободу, наплыв радостных мыслей, приподнятое настроение. Можно строить планы, можно просыпаться по утрам рядом с любимым, можно заняться домом… Да, ведь теперь этот дом мой! Он принадлежит Даниле, а значит, и мне тоже…

Так, стоп!

— Борис Ааронович, — спросила у начавшего собирать бумаги нотариуса, — а оглашение старого завещания?

— Мы проведем графологическую экспертизу документа, — он положил руку на папку, — и сообщим вам подробности письмом.

— Думаю, Данила Алексеевич лично займется этим вопросом, — вмешался адвокат. — Я немедленно подам ходатайство о его освобождении из-под стражи!

— Да, сделайте это, — кивнула я. — Пусть побыстрее возвращается домой.

Через полчаса дом снова опустел. Персонал вернулся на свои рабочие места, Тому увезли в СИЗО, люди закона уехали после заверения в их бесконечной преданности семье Беркутовых, и я осталась наедине с Элей. Девушка поежилась, обняв плечи руками, и сказала:

— Ну вот. Она была с нами всегда. Почему она убила отца?

Со вздохом я поднялась с дивана и протянула ей руку:

— Не знаю. Может быть, на суде скажет. Пошли поедим что-нибудь.

— А когда Данила вернется домой?

— Думаю, адвокат нам позвонит и предупредит, чтобы послали Костю.

— Но теперь все будет как раньше? — Эля заглянула мне в глаза. — Ну, кроме того, что нужно найти новую экономку…

— Черт, — пробормотала. — Вот еще новое несчастье… И где мне ее искать?

— В агентстве, — пожала плечами Эля. — У Томы где-то есть договор.

— Вот. Отличная идея. Сейчас поедим и… Слушай, а кто готовит для всех еду? Для охраны, садовника, для горничных?

— Тома, наверное, — на кухне Эля сразу открыла холодильник и уставилась внутрь. — Я не знаю. Слушай, тут и поесть нечего. Давай закажем суши?

Усомнившись в качественной оценке содержимого холодильника, я оттеснила девушку и фыркнула:

— Это ты называешь «нечего поесть»? Да ты, милая моя, зажралась! На, держи.

Я сунула ей в руки пакет фарша и упаковку сметаны, выложила на стол пяток яиц и принялась рыться в шкафчиках. Спросила:

— Где Тома хранит картошку?

Эля пожала плечами:

— Откуда мне знать?

— О, боже… Эллина! Ты вообще когда-нибудь готовила?

— Зачем? — задала она бесхитростный вопрос. Я закатила глаза и постаралась собраться:

— Ладно. Замяли. Если мы найдем картошку, я научу тебя делать наше семейное блюдо — тушенка по-флотски.

— Ты будешь готовить? — изумилась Эля. — Сама?! Лучше уж заказать что-нибудь…

— Боишься? — я подняла бровь. — Не отравлю. Я не Тома.

Тушенку по-флотски обожал мой папа. Мама готовила ее не реже, чем раз в три дня. Впрочем, папа был бы не против есть это блюдо каждый божий день, но мы начинали стонать от разочарования. Готовить тушенку было проще простого, а накормить можно целую армию. Да и вариантов разных куча. Добавить лук или морковку, или свеклу, или капусту, а можно вместо фарша кусочки рыбы или курицы — и не приедается, и питательно, и даже полезно.

Картошку мы нашли в маленькой кладовой, дверь в которую была сразу за холодильником. Я поручила Эле чистить картошку, а сама быстро замесила фарш с яйцами и сметаной и снова приступила к раскопкам кухни в поисках большой кастрюли с толстым дном. У Томы все находилось в идеальном порядке, но спрятано от посторонних глаз. Пока Эля неловко орудовала ножиком-экономом, матерясь шепотом на проклятую картошку и свою проклятую судьбу, я обыскала все шкафчики и нашла целую батарею кастрюль вложенных одна в другую по размеру, как матрешки. Счастливая Тома… У нас дома были две кастрюльки: большая для всего и маленькая для яиц.

— Черт! — вскрикнула Эля. Я обернулась, уронив кастрюлю. По пальцу золовки на картошку капала кровь.

— Эля! Ну как так-то?

Я растерянно огляделась. Схватила рулон салфеток и, оторвав три, замотала порезанный палец.

— Сиди тут, я поищу пластырь.

— В аптечке в нижней ванной, — жалобно подсказала девушка, сжимая упакованный в бумажный кокон палец.

В ванной я быстро отыскала коробку с пластырями, вытащила один и невольно снова подумала об окровавленном пальце Эли. Стало дурно. Сердце зашлось в бешеном перестуке, во рту пересохло. Он словно наполнился железным вкусом соленой крови, и я машинально вытерла губы, глянула на ладонь. Она была чистой. Показалось… Воспоминания… Гори в аду, Веня Баринов! Гори в аду, если ты мертв… Гори в аду, если ты жив! Когда же я перестану тебя поминать?

Приложив руку к груди, чувствуя, что задыхаюсь, я села на край ванны, закрыла глаза. Как называется боль, которую когда-то испытал и теперь боишься снова ощутить? Фантомная… Призрачная боль прошлого.

Дверь скрипнула, и я подхватилась. Эля сунулась и увидела мое лицо, удивилась:

— Ты чего? Нашла пластырь?

— Нашла, — пробормотала сквозь зубы. — Прости, не переношу вида крови…

— Ты бы себя видела… Бледная, как смерть!

— Напугала тебя? Прости. Давай палец, промою и заклею.

— Странная ты, — Эля пожала плечами. — На свадьбе вон…

— Давай не будем об этом, — попросила, открывая бутылочку перекиси. — Палец гони.

Эля подставила раненую часть тела, сказала тихо:

— Если что, ты знаешь, где меня искать. Я хорошо слушаю.

— Тебе это не нужно, Эль.

— Зато тебе, похоже, нужно. Не пререкайся, — подмигнула она.

Когда палец был заклеен, я встала, сказала со вздохом:

— Ладно, картошку я почищу сама. А ты… Иди к Томе и найди, пожалуйста, контакт агентства по найму персонала. Нам очень нужна повариха.

Через полчаса картошка весело постреливала маслом на сковородке, дожидаясь совокупления с мясными шариками, которые лепила Эля и складывала на разделочную доску. А я просматривала на сайте агентства кандидатуры поварих. То и дело кликая на анкету, говорила золовке:

— Ну вот, смотри! Приятная женщина, без вредных привычек. Умеет готовить украинскую кухню… Я люблю борщ!

— Худая она. И злая, наверное. Улыбка неискренняя.

— Тебе не угодишь, Эль. Идем дальше. Вот тебе толстая. Толстая добрая? Небось пирожки печет — закачаешься!

— Пф! Опять будет тут хозяйничать… В мамочку играть…

— Эллина!

— Я серьезно. Тома вон доигралась.

Внимательно посмотрев на Элю, я вздохнула:

— Ну где ж я тебе мужчину найду? О, смотри! Мужчина-повар!

— Во, открывай.

Открыв анкету, я начала читать вслух:

— Сорок пять лет, аккуратный, исполнительный, всегда прислушивается к пожеланиям нанимателей. Опыт работы десять лет в ресторанах России, пять лет в семье. Русская, украинская и грузинская кухня. Берем?

Эля пришла посмотреть на фото и с энтузиазмом кивнула:

— Берем. Люблю усатых.

Фыркнув от смеха, я ответила:

— Договорились.

Мэйлом я пригласила усатого повара на собеседование на завтра и закрыла ноутбук. Картошка уже хорошо подрумянилась, и я залила ее бульоном из кубиков Магги. Дождавшись, когда бульон закипит, принялась бросать в него мясные шарики. И тут в гостиной раздался до боли знакомый голос:

— Ну вот, так придешь домой после тюряги, а тебя не встречают, не целуют, не любят…

Ноги разом пропали. Вот только что были, и вдруг стали ватными. Я покачнулась и схватилась за стол, чтобы не упасть. Эля буркнула:

— Вернулся братец.

— Злюка ты, — укорила я золовку и, снова ощутив ноги, бросилась навстречу Даниле. Костя улыбался, глядя, как я с размаху вешаюсь на шею любимому мужу и обнимаю, утыкаюсь носом в его волосы… — Как мне тебя не хватало! Представить себе не можешь!

— Могу, детка, — тихо ответил Беркут, обхватив руками мою спину. — Ты мне снилась…

А я сморщила нос. Романтика, любовь — это все, конечно, хорошо! Но запах…

— Знаешь, я тебе сейчас наберу ванну! — сказала бодро. — Ты помоешься, а там и обед подоспеет!

— С огромным удовольствием, — признался он, отстранившись. — Костя, сегодня поедем в больницу, перекуси пока.

— Да-да, мы там с Элей приготовили, — поддержала я мужа. — Я вчера была у Даши, сегодня с тобой поеду.

Ванна, душистая и пенистая, привела Данилу в состояние полного щенячьего восторга. Он разделся за две секунды и нырнул в горячую воду целиком, с головой. Я с трудом удержалась, чтобы не последовать за ним, но здравый смысл взял верх над плотскими желаниями. Еще подхвачу какую-нибудь заразу тюремную! А еще, говорят, на маленьком сроке нельзя в горячую ванну — выкидыш будет. Тройняшками я рисковать не собираюсь. Поэтому, оставив Беркута наслаждаться мытьем в одиночку, я пошла в спальню. В гардеробной взяла большой пушистый халат цвета осеннего питерского неба и белье. Принесла все это в ванную и, сложив на стул, присела рядом с Данилой на край ванны:

— Ну как?

— М-м-м, то, чего мне не хватало в СИЗО почти так же, как тебя, — усмехнулся он. — Адвокат рассказал про твое детективное расследование. Ты умница, детка! Я тебя недооценил.

Взяв мою руку, наклонился к ней, приложился губами. Я чуть было не расплакалась от умиления, но вместо этого съязвила:

— Вообще-то, я тебе сразу сказала, какая я офигительная и ценная находка.

— Каюсь, я забыл про это.

Он фыркнул, а потом снова нырнул, обдав меня пеной из ванны. Вскочив, я воскликнула:

— Ты балбес, Данила Беркутов! Нет, это же надо — самому на себя наговорить, чтобы выгородить сестру, которая не виновата! Я не понимаю, чем ты вообще думал в тот момент?! Мозгами или большим пальцем на ноге?

— Что? — его голова показалась над водой, Данила протер глаза и уставился на меня: — Ты что-то сказала? Тут, под водой, не слышно.

Я вздохнула. Ладно, черт с ним. Поговорим и об этом. Но позже. Сейчас мне очень хочется потрогать его кожу, намылить ему плечи, потереть спинку… И поцеловать по-настоящему.

Примерно через час мы смогли выбраться из ванной. Пообедав отлично утушившейся картошкой с фаршем, Данила решил, что отдых для слабаков, и мы поехали прямиком в больницу.

В машине я прижалась к нему, чтобы ни на миг не расставаться, и мой Беркут шепнул на ухо:

— Адвокат сказал, что мне очень повезло с женой.

— Он прав, — мурлыкнула я.

— Как ты догадалась, что это Тома?

— Все было просто — в завещании все видно. Кстати, ты знал, что у нее с твоим отцом есть сын?

Данила помрачнел:

— Нет, не знал. Папа скрыл ото всех. Не могу понять, почему.

— И я не могу. Что теперь будет с этим мальчиком… Отец умер, мать в тюрьме.

— У него есть родственники, не пропадет.

Я отстранилась, посмотрела на Данилу:

— А тебе не интересно? Ну, я не знаю: встретиться с ним, пообщаться… Нет?

— Почему мне должно быть интересно?

— Ну… Все же родная кровь.

Он усмехнулся:

— Родная кровь — это девчонки. Мы с ними выросли вместе, я помню, как их приносили из роддома, как по ночам они орали, пока были маленькие… А в венах пацана может и течет папина кровь, но он мне никто.

Пожав плечами, я отступилась. Его семья. Пусть сам решает, кто ему родной, а кто нет.

В больнице нас ждала отличная новость. Дежурный врач глянул в свои записи и объявил Даниле:

— А Беркутова очнулась. Если так и дальше пойдет сегодня переведем ее в палату.

— Можно нам к ней? — спросил Данила с явным волнением. Врач окинул нас рассеянным взглядом из-под очков и покачал головой:

— В реанимацию? Даже не просите!

— Пожалуйста, доктор, — мой муж полез в карман и вытащил бумажник. Врач нахмурился и уже готов был разразиться гневной тирадой, но я среагировала вовремя. Одной рукой отпихнула кошелек, другой взяла принципиального доктора за локоть:

— Пожалуйста, доктор, не сердитесь на моего мужа. Он весь на нервах, у него отца убили недавно… Пропустите меня к Дарье, мне очень нужно ее увидеть и подбодрить! Я вас уверяю, ей тоже это необходимо! Буквально пять минуточек, я буду тихой, как мышка!

Поупиравшись для порядка, врач все же махнул рукой:

— Ладно уж, подбодрите. Настроение больной очень важно для выздоровления. Вам выдадут халат и бахилы, сейчас… Таня! Проводите девушку к Беркутовой на пять минут.

Медсестра облачила меня не только в халат и бахилы, но и в шапочку, провела по коридору и впустила в палату на нескольких человек, где кровати были отделены одна от другой тонкими шторками.

— Там ваша Беркутова, идите, она проснулась, — напутствовала меня Таня, и я прошла в угол, где под байковым одеялом лежала Даша.

Увидев меня, золовка протянула непривычно тихим голосом, в котором слышалась радость:

— Ева! Как хорошо, что ты пришла… Я тут чуть не померла…

— Ничего, теперь все будет хорошо! — начала я с подбадривания. Потом спросила осторожно: — Ты помнишь, что произошло?

Даша мучительно покраснела и затеребила пальцами край одеяла. Прошептала:

— Помню. Только не говори им… Пожалуйста!

— Дашунь, ты о чем? — удивилась я. — Там Данила со мной пришел, хочешь — его тоже проведут?

— Нет! Нет, не надо… Это хорошо, что ты… В общем…

Она замолчала, сбившись, и я взяла ее за руку:

— Что произошло? Кто тебя отравил? Тома?

Теперь уже удивилась Даша:

— Тома? При чем тут Тома? Нет, это я… Я сама.

— Сама себя отравила? Ой! Господи, Даш, зачем?

Она вздохнула и выдавила:

— Семен…

— Что Семен? Он тебя бросил? Господи, да пошел он… Ну серьезно! Травиться из-за какого-то дерьма!

Даша всхлипнула:

— Он мои драгоценности забра-ал! И уше-ол…

— Скатертью дорога! Нет, стоп! Вот выйдешь из больницы, пойдем в полицию. Нефиг тут, понимаешь… Вернем твои побрякушки!

— Ты не понимаешь… Они все такие. Все одинаковые… А я ду-урочка…

— Дашка! Отставить самокопание и заниженную самооценку! — почти весело сказала я. — Блондинка это не состояние души, а всего лишь цвет волос! Никакая ты не дурочка, просто тебе не повезло в этот раз.

— Ага, и в прошлый, и в позапрошлый…

— А в следующий повезет! Мы тебе такого жениха найдем — закачаешься!

— Ой, не надо, — вяло отреагировала Даша. — Все они одинаковые…

— Ладно, не надо так не надо. Ты, главное, поправляйся, а мы тебя дома ждем.

— Ты Дане не говори, а? — она глянула умоляюще своими большими и в чем-то телячьими голубыми глазами, и я не смогла не пообещать:

— Не скажу. Скажу, что это случайность. Все равно его уже выпустили…

Ляпнула и испугалась: а стоит ли сейчас Даше говорить про Тому? Про завещание?

— Откуда выпустили? — тут же спросила Даша. — Он же был дома!

— Ну там такое было… Недоразумение, в общем. Но не волнуйся, он теперь опять дома и на этот раз насовсем!

— Его оправдали?

— Да. Вашего отца убила Тома.

— Черт… Это точно? Ну да, о чем я… Тома могла, да. Она такая… А почему?

— Из-за наследства, — пробормотала я. Нет, мне надо отрезать язык! Человек в реанимации, сейчас еще разволнуется… — Но ты не беспокойся, Даш, все хорошо.

— Да уж куда лучше, — съязвила она, и в этот момент я поняла — эта женщина не умрет, она поправится и будет еще ехиднее, чем раньше!

Домой мы ехали в молчании. Уже на крыльце, когда Лена открыла нам, Данила спросил:

— Что нового?

— Вам письмо, Данила Алексеевич. С курьером принесли.

Она вручила ему тонкий крафтовый конверт. Беркут с озабоченным видом вскрыл его, вытащил сложенный вдвое лист бумаги и воскликнул:

— Результаты ДНК!

Мое сердце замерло, а потом забилось часто-часто. Минута истины настала! Данила пробежал взглядом по печатным строчкам и протянул мне:

— Что это значит? Вероятность? Почему вероятность?

— Ты резко поглупел, Данила Беркутов? — съязвила я, посмотрела, что написано. — Вероятность отцовства — девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Что тут непонятного?

— Почему не сто? Это может означать, что…

— Это не может означать, что. Это означает, что я ношу твою тройню! — твердо ответила я.

— Нифига себе… — пробормотал он, запустив пальцы в волосы. — Так это правда… Я стану отцом!

— Ты станешь отцом, — с нежностью подтвердила я, прижимаясь к нему. Беркут обнял меня и поцеловал, а отстранившись, сказал:

— Я тебя люблю, девчонка!

— А я тебя, — призналась.

— Теперь все будет хорошо.